?

Log in

No account? Create an account
Tsar-1998

November 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  
Powered by LiveJournal.com
Tsar-1998

У гроба Царя Александра III – Герцог Г. Лейхтенбергский – 1914 г.



      Двадцатаго октября 1894 г. въ Ливадіи скон­чался Императоръ Александръ III. Для несенія дежурствъ при тѣлѣ Государя, когда перевозили его изъ Севастополя въ Петербургъ, отъ войскъ гвардіи было наряжено по одному штабъ- и оберъ- офицеру отъ старшей шефской части каждаго рода войскъ: пѣхоты, кавалеріи, артиллеріи и инженерныхъ войскъ.

Грустные и унылые, ѣхали мы, восемъ человѣкъ, до Севастополя; грустны и унылы были лица всѣхъ встрѣчавшихся намъ въ пути. Прибывъ въ Севастополь, мы стали у помоста всѣ четверо на дежурство.

Вотъ медленно подходитъ къ пристани броненосецъ «Георгій Побѣдоносецъ», пришвартовывает­ся у нея, подъ хватающіе за душу звуки «Коль Славенъ» выносится гробъ съ бренными останками Царя-Миротворца на берегъ и устанавливается на приготовленномъ помостѣ. Съ головными уборами на « молитву», съ обнаженнымъ оружіемъ, опущеннымъ концомъ къ землѣ, подошли мы къ угламъ гроба и стали — штабъ-офицеры въ головахъ, оберъ-офицеры въ ногахъ, и простояли всю пани­хиду, отслуженную въ присутствіи всей царской фамиліи. Прозвучала «вѣчная память». Гробъ под­нятъ и отнесенъ въ траурный вагонъ, долженствующій везти его въ столицу. Днемъ поѣздъ тронул­ся въ дальній путь. У гроба, утопавшаго въ цвѣтахъ, постоянно дежурило много лицъ: три лица свиты, два придворныхъ чина, два гвардейскихъ офицера, два отъ мѣстныхъ войскъ округа, два нижнихъ чина отъ тѣхъ же войскъ, два дворцовыхъ гренадера и три-четыре человѣка отъ духо­венства. На остановкахъ въ большихъ городахъ двери вагона открывались и служились торжественныя панихиды, на которыя императрица Марія Ѳедоровна неизмѣнно входила въ вагонъ и одна отстаивала въ глубокомъ горѣ все богослуженіе внутри вагона. Да больше ни для кого не было бы мѣста.

Видъ этого глубокаго, искренняго горя потря­сающе западалъ въ душу тѣхъ, кто, несъ очередныя дежурства, имѣлъ грустный случай быть свидѣтелемъ его въ непосредственной близости.

Богослуженія эти были, понятно, парадныя, всѣ власти налицо въ мундирахъ, орденахъ и проч., но общая грусть была такъ сильна, что и въ этой парадной обстановкѣ ощущалось общее грустное чувство, часто при другихъ парадныхъ случаяхъ отсутствующее.

Было очень тѣсно, особенно ночью, когда всѣ спали, и приходилось переодѣваться въ парадную форму, а отдыхать послѣ утомительныхъ дежурствъ было неудобно, но сознаніе, что мы ис­полняли свой нравственный долгъ по совѣсти, под­держивало во всѣхъ насъ необходимую энергію.

Въ одномъ вагонѣ съ нами ѣхалъ отецъ Іоаннъ Кронштадтскій, и когда случалось ночью проходить по коридору, и онъ не молился у гроба почившаго императора, то его обыкновенно можно было встрѣтить стоящимъ у окна и смотрящимъ въ уходящую даль, на небо и звѣзды: какая-то осо­бенно вдохновенная, тихая, но вмѣстѣ съ тѣмъ яс­ная грусть свѣтилась въ глазахъ этого необыкновеннаго человѣка. Простой въ обращеніи и скром­но одѣтый, онъ мало подходилъ къ парадной обстановкѣ офиціальныхъ панихидъ, да на нихъ рѣдко и показывался, приходя молиться, когда никто не видѣлъ, кромѣ уменьшаемаго на ночное время дежурства.

Въ такой обстановкѣ прошло до самаго Пе­тербурга это путешествіе, казавшееся безконечнымъ и крайне тяжелымъ. Съ самаго юга, отъ лазурныхъ береговъ Крыма до сѣраго петербургскаго сѣвера, печальный поѣздъ прорѣзалъ необъятную ширь родной земли, и ѣхавшіе въ немъ могли по­всюду убѣждатъся воочію въ силѣ тѣхъ невидимыхъ нитей, которыя неизмѣнно соединяютъ рус­ский народъ со своими царями, а съ почившимъ богатыремъ въ особенности. Впечатлѣнія эти были глубоки и сильны, но самое неизгладимое впечатлѣніе на тѣхъ, кому довелось быть тому свидѣтелемъ, произвела одна панихида на станціи Поныри Московско-Курской желѣзной дороги.

Какъ сейчасъ помню, получаемъ телеграмму, что населеніе мѣстечка Поныри проситъ разрѣшенія отслужить панихиду при проходѣ поѣзда. Остановка эта не была предусмотрѣна и приходи­лась среди ночи. Послали отвѣтъ, что поѣздъ не останавливается. На слѣдующей станціи опять те­леграмма: убѣдительно просятъ остановить поѣздъ и отслужить панихиду. Въ концѣ концовъ разрѣшеніе было дано, и поѣздъ остановился на станціи Поныри часовъ въ пять утра (а можетъ быть и въ четыре, точно не помню). Мнѣ пришла очередь быть дежурнымъ часовымъ въ это время, и вотъ чему я былъ очевидецъ.

Отодвинулись дверцы вагона и въ него ворва­лась предразсвѣтная холодная мгла дождливаго октябрьскаго утра; вмѣсто разшитыхъ золотомъ и блещущихъ галунами мундировъ — пришедшая издалека сѣрая толпа простыхъ бѣдныхъ крестьянъ, стоящихъ на колѣняхъ въ лужахъ воды; ни одной форменной фуражки, кромѣ развѣ полицейскаго урядника; вмѣсто духовенства въ парчевыхъ ризахъ и драгоцѣнныхъ митрахъ — скромный, сѣрый, какъ и все окружающее, деревенскій священникъ съ развѣвающимися по вѣтру космами сѣдыхъ волосъ и такой же скромный дьячекъ. Прерывающимся отъ волненія голосомъ читаетъ священникъ слова молитвъ; такимъ же голосомъ отвѣчаетъ ему дьячекъ; къ концу панихиды голосъ священника начинаетъ дрожать и прерывается плачемъ и всхлипываніями, а стоящая на колѣняхъ толпа въ одинъ голосъ громко рыдаетъ подъ дождемъ и вѣтромъ, задувающимъ грошевыя свѣчи. На словахъ вѣчной памяти голосъ священника совершенно срывается въ неу­держимый плачъ... Двери вагона задвигаются, и поѣздъ плавно уноситъ на сѣверъ бренные останки того, съ кѣмъ такъ очевидно и искренне былъ связанъ оставшійся позади на колѣняхъ сѣрый, право­славный народъ, слезами неподдѣльнаго горя про­вожавший своего любимаго царя.

У присутствовавшихъ въ вагонѣ при этой сценѣ поголовно у всѣхъ глаза были полны слезъ, и они унесли навсегда какое-то отрадное воспоминаніе о чистомъ, никакими условностями не связанномъ чувствѣ, проявленномъ обитателями Понырей и свидѣтельствующемъ, что для этихъ безхитростныхъ душъ «единеніе царя съ народомъ» было не отвлеченной теоріей, не звукомъ пустымъ, а глубокой, искренней и естественной необходи­мостью.

Для «имѣющихъ уши, чтобы слышать, и очи, чтобы видѣть», не надо было ни сребряныхъ и иныхъ вѣнковъ, постоянно приносимыхъ въ траур­ный вагонъ, ни сосредоточенныхъ лицъ офиціальнаго и провинціальнаго міра, ни безконечныхъ крестьянскихъ обозовъ, днемъ ли, или ночью неизмѣнно останавливающихся при проходѣ поѣзда (причемъ возницы падали ницъ на колѣни, истово кре­стясь на мчавшійся мимо вагонъ съ большимъ бѣлымъ крестомъ на дверяхъ), ни иныхъ проявленій народной и общественной скорби, — для нихъ одна панихида въ Поныряхъ была цѣльнымъ и сильнѣйшимъ откровеніемъ того, что простой на­родъ перечувствовалъ въ эти скорбные дни, и какъ сильна его любовь къ своимъ государямъ.

Другой такой панихиды намъ уже не приш­лось видѣть на всемъ печальномъ пути, но и эта одна оставила неизгладимое на всю жизнь впечатлѣніе.

Герцогъ Г. Лейхтенбергскій.

Историческій Вѣстникъ. Апрѣль, 1914 г.
Православный Вестник, № 80-81, 1994 г.


Comments