?

Log in

No account? Create an account
Tsar-1998

February 2018

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728   
Powered by LiveJournal.com
Tsar-1998

ВОСПОМИНАНИЯ О ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ - 4

Что были для нихъ Россія и  Царь

          На Стоходѣ, на разсвѣтѣ, мы увидили, какъ два солда­та армейскаго запасного полка прошли изъ окопа къ коп­нѣ сѣна, бывшей между нами и австрійцами. Что-то пого­ворили между собою, навязали на штыкъ бѣлый платокъ и ушли ... къ непріятелю.
          И потому къ плѣннымъ было у насъ нехорошее чув­ство. Такое чувство было и у той сестры, (разсказы кото­рой про солдатскую смерть я записалъ), когда она въ 1915 году была назначена посѣтить военно-плѣнныхъ въ Австро- Венгріи. Она знала, что непріятель тамъ велъ противо-русскую пропаганду и потому приступила къ исполненію сво­его порученія безъ страха.
          «Послѣ всего, пережитаго мною на фронтѣ, въ передо­выхъ госпиталяхъ, послѣ того, какъ повидала я всѣ эти пре­красныя смерти нашихъ солдатъ» — разсказывала мнѣ се­стра «было у меня преклоненіе передъ Русскимъ вои­номъ. И я боялась увидать плѣнныхъ ... И увидала ... По­дошла къ нимъ вплотную ... Вошла въ ихъ простую, то­мящуюся душу... И мнѣ не стало стыдно за нихъ».
           Съ тяжелымъ чувствомъ ѣхала сестра къ нѣмцамъ. Они были виновниками гибели столькихъ прекрасныхъ Рус­скихъ, они убили ея жениха. Когда пароходъ, шедшій изъ Даніи, подошелъ къ Германіи, сестра спустилась внизъ и забилась въ свою каюту. Ей казалось, что она не будетъ въ состояніи подать руки встрѣчавшимъ ее нѣмецкимъ офицерамъ. Это было лѣтомъ 1915 г. На фронтѣ у насъ было пло­хо. Арміи отступали, врагъ торжествовалъ.
            У маленькаго походнаго образа въ горячей молитвѣ склонилась сестра. Думала она: — «я отдала свою жизнь на служеніе Русскому солдату. Отдала ему и свои чувства. Переборю, переломлю себя. Забуду Германію въ любви къ Россіи».
            Тогда еще не выплыли въ арміи шкурные интересы, не торопились дѣлить господскую землю, не говорили: «Мы Пензенскіе, до насъ еще когда дойдутъ, чаво намъ драть­ся? Вотъ, когда къ нашему селу подойдутъ, тады покажемъ». Тогда была Императорская Армія и дралась она «за Вѣру, Царя и Отечество», а не за «землю и волю», отстаивала Рос­сію, а не революцію.
            Съ вѣрою въ Русскаго солдата вышла сестра къ нѣм­цамъ и поздоровалась съ ними.
            Сейчасъ-же повезли ее въ Вѣну. Если у насъ шпіоно­манія процвѣтала, то не меньше нашего были заражены ею и враги. За сестрою слѣдили. Ее ни на минуту не хотѣли оставить съ плѣнными наединѣ, чтобы не услышала ничего лишняго, не узнала ничего такого, что могло бы повредить нѣмцамъ. Плѣннымъ было запрещено жаловаться сестрѣ на что бы то ни было, и уже знала сестра стороною, что тѣхъ, кто жаловался, наказывали, сажали въ карцеръ, подвѣшивали за руки, лишали пищи.
             Первый разъ увидѣла она плѣнныхъ въ Вѣнѣ, въ боль­шомъ резервномъ госпиталѣ. Тамъ было сосредоточено нѣ­сколько сотъ русскихъ раненыхъ, подобранныхъ на поляхъ сраженій.
             Съ трепетомъ въ сердцѣ, сопровождаемая австрійскими офицерами, поднялась она по лѣстницѣ, вошла въ корридоръ. Распахнулась дверь и она увидѣла больничную па­лату.
             О ея пріѣздѣ были предупреждены. Ее ждали. Первое, что бросилось ей въ глаза, были бѣлыя русскія рубахи и чисто вымытыя, блѣдныя, истощенныя страданіемъ, голо­домъ и тоскою лица. Плѣнные стояли у оконъ съ рѣшетка­ми, тяжело раненые сидѣли на койкахъ, и всѣ, какъ только появилась русская сестра, въ русскихъ косынкѣ и апостоль­никѣ, съ широкимъ краснымъ крестомъ на груди — повер­нулись къ ней, придвинулись и затихли, страшнымъ, напряженнымъ, многообѣщающимъ молчаніемъ.
              Когда сестра увидѣла ихъ, столь ей знакомыхъ, такихъ дорогихъ ей по воспоминаніямъ Ломжи и полей Ивангоро­да, въ чужомъ городѣ, за желѣзными рѣшетками, во власти врага — она ихъ пожалѣла русскою жалостью, ощутила чув­ство материнской любви къ дѣтямъ, вдругъ поняла, что у нея не маленькое дѣвичье сердце, но громадное сердце всей Россіи, Россіи-Матери.
             Уже не думала, что надо дѣлать, что надо говорить, за­была объ австрійскихъ офицерахъ, о солдатахъ съ винтов­ками, стоявшихъ у дверей.
             Низко, Русскимъ пояснымъ поклономъ, поклонилась она всѣмъ и сказала:
              — Россія-Матушка всѣмъ вамъ низко кланяется.
              И заплакала.
              Въ отвѣтъ на слова сестры раздались всхлипыванія, по­томъ рыданія. Вся палата рыдала и плакала.
              Прошло много минутъ, пока эти взрослые люди, сол­даты Русскіе, успокоились и затихли.
              Сестра пошла по рядамъ. Никто не жаловался ни на что, никто не ропталъ, но раздавались полные тоски вопро­сы:
               — Сестрица, какъ у насъ?
               — Сестрица, что въ Россіи?
               — Сестрица, чья теперь побѣда?
              Было плохо. Отдали Варшаву, отходили за Влодаву и Пинскъ.
               — Богъ милостивъ ... Ничего… Богъ поможетъ ... — говорила сестра и понимали ее плѣнные.
               —  Давно вы были въ церкви? — спросила ихъ сестра.
               —  Съ Россіи не были! — раздались голоса съ разныхъ концовъ палаты.
               Сестра достала молитвенникъ и стала читать вечернія молитвы, какъ когда-то читала ихъ раненымъ. Кто могъ — сталъ на колѣни, и стала въ палатѣ мертвая, ничѣмъ не на­рушаемая тишина. И въ эту тишину, какъ въ сумракъ за­тихшаго передъ закатомъ лѣса, врывается легкое журчанье ручья, падали кроткія знакомыя съ дѣтства слова Русскихъ молитвъ.
               Молитвою была сильна Императорская православная Россія, сильна и непобѣдима.
На секунду оторвалась отъ молитвенника сестра и огля­дѣла палату. Выраженіе сотни глазъ плѣнныхъ ее порази­ло. Устремленные на нее, они видѣли что-то такое прекра­сное и умиротворяющее, что стали особенными, духовны­ми и кроткими. Сердца ихъ очищались молитвою. «Блаженни чистіи сердцемъ, яко тіи Бога узрятъ», подумала сестра и поняла, что они: — Бога видѣли.
              Когда настала молитвенная тишина, одинъ за другимъ стали выходить изъ палаты австрійскіе офицеры, дали знакъ, — и ушли часовые. Сестра осталась одна съ плѣн­ными.
             Она кончила молитвы. Надо было идти въ слѣдующій этажъ, а никого не было, кто бы указалъ ей дорогу.
             Сестра пошла на лѣстницу и тамъ нашла всѣхъ сопро­вождавшихъ ее:
              — Мы вышли — сказалъ ей старшій изъ австрійскихъ офицеровъ, — потому что почувствовали силу вашей моли­твы. Мы почувствовали Бога. Мы рѣшили, что вы можете ходить по палатамъ и посѣщать плѣнныхъ безъ того, чтобы мы ходили за вами.
             Они повѣрили сестрѣ.


*****************
             Сестра боялась, что плѣнные, жаловавшіеся ей, будутъ наказаны. Она знала, что хотя Австрійцы и не слѣдятъ бо­лѣе за нею по пятамъ, но въ каждомъ помѣщеніи есть свои шпіоны и доносчики. Эту роль на себя брали, по преиму­ществу, евреи, бывшіе почти вездѣ переводчиками.
              Генералъ-Инспекторъ всѣхъ лагерей военно-плѣнныхъ былъ генералъ Линхардъ. Онъ отлично относился къ сестрѣ и былъ съ нею рыцарски вѣжливъ.
               — Генералъ, — сказала сестра, отдавая ему отчетъ о первомъ посѣщеніи плѣнныхъ, — теперь такое ужасное время. Я послана, какъ оффиціальное лицо, и вы являетесь тоже лицомъ оффиціальнымъ. Но забудемъ это ... Будемъ на минуту просто людьми. Мы, Русскіе, любимъ жаловать­ся, плакаться, переувеличивать свои страданья, клясть свою судьбу, это намъ облегчаетъ горе. Солдаты видятъ во мнѣ мать, и какъ ребенокъ матери, такъ они мнѣ хотятъ излить свое горе. Вѣрьте мнѣ — я не буду пристрастна, я съумѣю отличать, гдѣ правда и гдѣ просто разстроенное воображе­ніе. Я не позволю себя использовать вовредъ вамъ. Я даю вамъ слово Русской женщины. Но мнѣ говорили, что тѣхъ, кто мнѣ жалуется, будутъ жестоко наказывать ... Такъ вотъ, генералъ, дайте мнѣ честное слово Австрійскаго генерала, что вы отдадите приказъ, не наказывать тѣхъ, кто будетъ мнѣ жаловаться.
              Генералъ всталъ, поклонился и коротко и сурово ска­залъ :
              —  Даю вамъ это слово.
             Сестра посѣтила болѣе ста тысячъ плѣнныхъ. Жало­вавшіеся ей не были наказаны.
«Православная Русь», №16, 1964г.


*******************
            У сестры на груди висѣли золотыя и серебряныя Геор­гіевскія медали съ чеканнымъ на нихъ портретомъ Госуда­ря. Когда она шла вдоль фронта военно-плѣнныхъ по ла­герю, ей подавали просьбы.
           Кто просилъ отыскать отца или мать и передать имъ поклонъ и привѣтъ. Не знаетъ ли она, кто живъ, кто убитъ? Кто передавалъ письмо, жалобы или прошенія.
           И вдругъ, — широкое крестное знаменіе ... Дрожащая рука хватаетъ медаль, чье-то загорѣлое усатое лицо скло­няется и цѣлуетъ Государевъ портретъ на медали.
           Тогда кругомъ гремѣло «Ура»! Люди метались въ из­ступленіи, чтобы приложиться къ портрету, эмблемѣ да­лекой Родины Россіи.
           И бывалъ такой подъемъ, что сестрѣ становилось стра­шно, не надѣлали бы люди чего-нибудь противозаконнаго.


***************
            Положеніе военно-плѣнныхъ въ Германіи и Австріи къ концу 1915 г. было особенно тяжелымъ, потому что въ этихъ странахъ уже не хватало продовольствія, чтобы кор­мить своихъ солдатъ, и чужихъ плѣнныхъ едва-едва корми­ли, держали ихъ на голодномъ пайкѣ.
            И вотъ, что мнѣ разсказывала сестра о настроеніи го­лодныхъ, забытыхъ людей.
            Это было подъ вечеръ, осенняго дня. Сестра только что закончила обходъ громаднаго лазарета въ Пуркъ-ІПталѣ, въ Австро-Венгріи, гдѣ находилось 15 тысячъ военно­плѣнныхъ. Они были разбиты на литеры по триста чело­вѣкъ и одной литерѣ было запрещено сообщаться съ дру­гой. Весь день она переходила отъ одной группы въ 100-120 человѣкъ, съ которой бесѣдовала, къ другой. Когда наступилъ вечеръ и солнце склонилось къ землѣ, она пошла къ выходу.
              Плѣннымъ было разрѣшено проводить ее и выйти изъ своихъ литерныхъ перегородокъ. Громадная толпа исхуда­лыхъ, бѣдно одѣтыхъ людей, залитая послѣдними лучами заходящаго солнца, слѣдовала за сестрой. Точно золотыя дороги потянулись съ Запада на Востокъ, точно материн­ская ласка дневного свѣтила посылала послѣднія объятія далекой Россіи.
            Сестра выходила къ воротамъ. Она торопилась, обмѣ­ниваясь съ ближайшими солдатами пустыми, ничего не значущими словами.
            — Какой ты губерніи?
            — Въ какомъ ты полку служилъ?
            — Болитъ твоя рана?
            У лагерныхъ воротъ отъ толпы отдѣлился молодой, вы­сокій солдатъ. Онъ сталъ передъ сестрой и, какъ бы выра­жая мнѣніе всѣхъ, началъ громко, восторженно говорить:
             — Сестрица, прощай, мы больше тебя не увидимъ. Ты свободная... Ты поѣдешь на родину въ Россію, такъ ска­жи тамъ отъ насъ Царю-Батюшкѣ, чтобы о насъ не недужился, чтобы Манифеста своего изъ-за насъ не забывалъ и не заключалъ мира, покуда хоть одинъ нѣмецъ будетъ на Русской землѣ. Скажи Россіи-Матушкѣ, чтобы не думала о насъ... Пускай мы всѣ умремъ здѣсь отъ голода-тоски, но была бы только побѣда!
            Сестра поклонилась ему въ поясъ. Надо было сказать, что-нибудь, но чувствомъ особеннымъ была переполнена ея душа, и слова не шли на умъ. Пятнадцатитысячная тол­па притихла и въ ней было напряженное согласіе съ гово­рившимъ.
            И сказала сестра.
            — Солнце глядится теперь на Россію. Солнце видитъ васъ и Россію видитъ. Оно скажетъ о васъ, какіе вы ... И заплакавъ, пошла къ выходу.
            Кто-то крикнулъ «Ура, Государю Императору». Вся пятнадцатитысячпая толпа вдругъ рухнула на колѣни и едиными устами и единымъ духомъ, запѣла: «Боже, Ца­ря храни»... Звуки народнаго гимна наростали и слива­лись съ рыданіями все чаще прорывавшимися сквозь пѣніе. Кончили и запѣли второй и третій разъ запрещенный гимнъ.
            Австрійскій генералъ, сопровождавшій сестру, снялъ съ головы высокую шапку и стоялъ на вытяжку. Его гла­за были полны слезъ.
            Сестра поклонилась до земли и быстро пошла къ ожи­давшему ее автомобилю.


****************
            Молитва въ сердцахъ этихъ простыхъ Русскихъ лю­дей всегда соединялась съ понятіемъ о Россіи. Точно Богъ былъ не вездѣ, но Богъ былъ только въ Россіи. Можетъ быть, это было потому, что у Бога было хорошо, а хорошо было только въ Россіи.
            Въ Венгріи, въ одномъ помѣстьи, гдѣ работало четы­реста человѣкъ плѣнныхъ, къ сестрѣ, послѣ осмотра ею по­мѣщеній и обычной бесѣды и разспросовъ, подошло нѣ­сколько человѣкъ и одинъ изъ нихъ сказалъ:
           — Сестрица, мы построили часовню. Мы хотѣли бы, чтобы ты посмотрѣла ее. Но не суди ее очень строго. Она очень маленькая. Мы хотѣли, чтобы она была Русская, со­всѣмъ Русская, и мы строили ее изъ Русскаго лѣса, вырос­шаго въ Россіи. Мы собирали доски отъ тѣхъ ящиковъ, въ которыхъ намъ посылали посылки изъ Россіи и изъ нихъ построили себѣ часовню. Мы отдавали послѣднее, что имѣ­ли, чтобы устроить ее себѣ.
           Было Крещеніе. Сухой, ясный, морозный день стоялъ надъ скованными полями. Жалкій и трогательный видъ имѣ­ла крошечная постройка въ пять шаговъ длины и три шага ширины, одиноко стоявшая въ полѣ. Бѣдна и незатѣйлива была ея архитектура.
           Но когда сестра вошла въ нее, странное чувство овла­дѣло ею. Точно изъ этого ящика дохнула свѣтлымъ дыха­ніемъ великая въ страданіи Россія. Точно и правда Русскія доски принесли съ собою Русскій говоръ, шепотъ Русскихъ лѣсовъ и всплески и журчанье Русскихъ рѣкъ.
           «Когда намъ бываетъ ужъ очень тяжело — сказалъ одинъ изъ солдатъ, — когда за Россіей душа соскучится, захотимъ мы чтобы мы побѣдили, чтобы хорошо было Царю-батюшкѣ, пойдешь сюда и чувствуешь точно въ Россію пошелъ. Вспомнишь деревню свою, вспомнишь семью».
           Солдаты и сестра сѣли подлѣ часовни. Почему-то се­стрѣ вспомнились слова Спасителя, сказанныя Имъ по вос­кресеніи изъ мертвыхъ: «Восхожу къ Отцу Моему и Отцу вашему, и къ Богу Моему и Богу вашему» (Іоан. 20, 17).
          «Не погибнутъ эти люди и не можетъ погибнуть и Рос­сія пока въ ней есть такіе люди», думала сестра. — «Если мы любимъ Бога и Отечество больше всего, и Богъ насъ полюбитъ и станетъ нашимъ Отцомъ и нашимъ Богомъ, какъ есть Онъ Богъ и Отецъ Іисуса Христа».
          Сестра, какъ умѣла, стала говорить объ этомъ солда­тамъ. Они молча слушали ее. И, когда она кончила, они ей сказали:
          — Сестрица, споемъ «Отче нашъ».
         Спѣли три раза. Просто, безхитростно, какъ поютъ мо­литву Господню солдаты въ ротахъ. Казалось, что это было не въ Венгріи, а въ Россіи, не въ плѣну, а на свободѣ.
          Въ сторонѣ стоялъ венгерскій офицеръ, наблюдавшій за плѣнными въ этомъ помѣстьи. Онъ тоже снялъ шапку и молился вмѣстѣ съ русскими солдатами.
          Провожая сестру, онъ сказалъ ей:
          — Я венгерскій офицеръ, раненый на фронтѣ. Когда вы молились и плакали съ вашими солдатами и я плакалъ. Когда теперь такъ много зла на землѣ, и эта ужасная война и голодъ, — я вдругъ увидѣлъ, что есть небесная любовь. И это меня тронуло, сестра. Не безпокойтесь о нихъ. Я те­перь всегда буду относиться къ нимъ сквозь то чудное чув­ство, что я пережилъ сейчасъ съ вами, когда молился и плакалъ.

Извлечено изъ книги П. Н. Краснова: «Вѣнокъ на могилу не­извѣстнаго солдата Императорской Россійской Арміи». Варшава 1924.
«Православная Русь», № 17, 1964 г.


 

Comments