?

Log in

No account? Create an account
Tsar-1998

December 2017

S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      
Powered by LiveJournal.com
Tsar-1998

МИТРОПОЛИТЪ АНАСТАСІЙ О РУССКОЙ РЕВОЛЮЦІИ

Не всѣ изъ нашихъ читателей знакомы съ трудомъ нашего первоіерарха «Бесѣды съ собственнымъ серд­цемъ», дающимъ обильный назидательный матеріалъ для каждаго христіанскаго сердца: жизнь, во всемъ ея многообразіи, какъ она воспринималась въ опытѣ митр. Анастасія, находитъ себѣ оцѣнку, примѣнительно къ со­бытіямъ, лицамъ, книгамъ, мыслямъ, переживаніямъ. Осо­бенно полезнымъ считаемъ мы возможно широкое рас­пространеніе въ нашей средѣ глубокихъ мыслей Влады­ки-Митрополита о страшной, еще, на горе намъ и все­му міру, далеко не изжитой, Революціи. Вотъ почему воспроизводимъ мы, съ благословенія автора, соотвѣт­ственные отрывки этой замѣчательной книги.

Страшенъ и загадоченъ мрачный ликъ революціи. Раз­сматривая со стороны своего внутренняго существа, она не вмѣщается въ рамки исторіи и не можетъ быть изучаема на­ряду съ другими историческими фактами. Своими глубочай­шими корнями она уходитъ за предѣлы пространства и време­ни, какъ это установилъ еще Густавъ ле Бонъ, считавшій ее ирраціональнымъ явленіемъ, въ которомъ дѣйствуютъ какія-то мистическія потустороннія силы.

То, что могло казаться сомнительнымъ прежде, то ста­ло совершенно очевиднымъ послѣ Русской Революціи.

Въ ней всѣ почувствовали, какъ выразился одинъ совре­менный писатель, предѣльное воплощеніе абсолютнаго зла въ человѣческомъ обликѣ; другими словами, здѣсь ясно обнаружи­лось участіе дьявола — этого отца лжи и древняго противника Божія, пытающагося сдѣлать человѣка своимъ послушнымъ бого­борческимъ орудіемъ.

Исконная борьба зла съ добромъ, тьмы со свѣтомъ, сатаны съ Богомъ и составляетъ глубочайшую нравственную основу революціи, ея сокровенную душу и главную цѣль. Все остальное — что обычно характеризуетъ ее, т. е. политическіе и соці­альные перевороты, разгулъ кровавыхъ страстей, есть толь­ко внѣшнія послѣдствія или средства этой борьбы; они от­носятся къ ней такъ же, какъ стрѣлки на часовомъ цифербла­тѣ къ движущей ихъ скрытой отъ насъ пружинѣ.

Революціонный процессъ проходитъ черезъ всю исторію міра. Первый актъ этой великой драмы имѣлъ мѣсто въ глу­бинѣ небесъ, когда тамъ произошло возмущеніе противъ Твор­ца въ средѣ безплотныхъ духовъ, а эпилогъ ея изображенъ огненными красками на страницахъ Апокалипсиса.
Падшій Денница первый зажегъ огонь революціи въ мірѣ. Объ этомъ мы читаемъ у Пророка Исаіи:

Какъ упалъ ты съ неба, Денница, сынъ зари! А говорилъ въ сердцѣ своемъ: взыду на небо, выше звѣздъ Божіихъ, воз­несу престолъ мой и сяду на горѣ въ сонмѣ боговъ: взойду на высоты облачныя, буду подобенъ Вышнему (Ис. 14, 12-14). Онъ увлекъ за собою третью часть звѣздъ, т. е. небесныхъ во­инствъ; противъ нихъ возсталъ Михаилъ Архангелъ съ прочи­ми безплотными силами и низринулъ ихъ съ неба (Апок. 12, 7-9). Слово Божіе не даетъ намъ подробнаго изображенія этой небесной брани, картину которой попытался нарисовать при помощи поэтическаго воображенія въ своемъ “Потерян­номъ Раѣ” Мильтонъ. Онъ изображаетъ всѣ моменты этого возстанія типическими чертами революціоннаго мятежа.

“Хотя я измѣнился по внѣшнему блеску, говоритъ Веельзевулъ, но я не измѣнилъ твердой мысли и гордаго негодованія, сознающаго гордое достоинство; оно-то и побудило меня поспорить съ Сильнѣйшимъ и увлекло въ ожесточенную борьбу несмѣтныя силы вооруженныхъ духовъ”.

“Онъ, Властитель надъ всѣми, продолжаетъ Денница, обращаясь къ своимъ темнымъ силамъ, будетъ сидѣть по цар­ски, а мы, рабы Его, принуждены будемъ покрывать алтарь Его цвѣтами амброзій и за нихъ же воскурять Ему благовон­ный ѳиміамъ”.
“Онъ, самодержавно царствующій" на небѣ, сидѣлъ на престолѣ своемъ, охраняемый лишь привычкою, уваженіемъ и согласіемъ своихъ подданныхъ. Къ чему намъ раболѣпство­вать, если мы можемъ господствовать”.

“Прощайте, счастливыя небесныя поля, гдѣ вѣчно оби­таетъ радость! Да здравствуетъ вѣчная тьма. Прими того, кто приноситъ съ собой непреклонный духъ ...”
Низринутый за свою дерзость съ Неба, сатана не только, не смирился передъ Творцомъ, но еще болѣе укрѣпился въ чув­ствѣ богопротивленія. Онъ постарался вовлечь въ эту печаль­ную борьбу и перваго человѣка, возстановить его противъ сво­его Создателя. Отравленные навсегда ядомъ гордыни, прозву­чавшей для нихъ въ словахъ “будете яко бози”, потомки Ада­ма никогда уже не могли сами исцѣлиться отъ этой опасной бо­лѣзни. Сатана незримо разжигалъ въ человѣкѣ этотъ губитель­ный духъ самоутвержденія, побуждающій его сопротивляться своему Творцу.

Вавилонское столпотвореніе было первымъ открытымъ вызовомъ, который человѣчество осмѣлилось бросить Небу. Наказанное за свою дерзость, оно также не смирилось до конца.
Вся послѣдующая исторія ветхозавѣтнаго міра становит­ся продолженіемъ той же борьбы человѣка съ Богомъ, которой не чуждъ былъ и избранный народъ Израильскій, какъ мы это ясно видимъ изъ Библіи и особенно изъ писаній пророческихъ.

Похоть богопротивленія въ скрытомъ видѣ продолжала существовать и послѣ пришествія на землю Христа Спасителя, примирившаго людей съ Богомъ и давшаго имъ ощутить снова радость богосыновства.

Появленіе гуманизма, попытавшагося вывести человѣка изъ подчиненія человѣка Божественному Авторитету, чтобы объ­явить его существомъ самодовлѣющимъ и секуляризовать всю культуру, выросшую на христіанскихъ корняхъ, знаменуетъ со­бою новый моментъ въ развитіи и углубленіи этой вѣковой дра­мы.
Революція всегда приходитъ съ соблазномъ свободы и притомъ свободы абсолютной, божественной, обѣщаніе которой зву­чало въ словахъ искусителя: “будете, яко бози.


Революція все­гда находитъ для себя пищу въ этой неумирающей иллюзіи че­ловѣчества, за увлеченіе которой послѣднее всегда платилось, такою дорогою цѣною.


Духъ гуманистической свободы, проникшей въ нѣдра Католической церкви, произвелъ здѣсь потрясающую революцію, извѣстную подъ именемъ реформаціи. Отъ ея огня воспламе­нилась вскорѣ первая глубокая политическая и частью соціаль­ная революція въ Англіи. Она носила въ себѣ въ зародышѣ всѣ типическія разрушительныя черты послѣдующихъ революцій, но религіозные истоки этого движенія, желѣзная рука Кромве­ля и исконный здравый смыслъ англійскаго народа, сдержали: эту буйную стихію, не давъ ей развиться до конца.

Съ тѣхъ поръ, однако, общественный воздухъ въ Европѣ навсегда былъ отравленъ революціонными бактеріями.

Французская почва, воздѣланная руками Вольтера, Руссо и энциклопедистовъ, оказалась наиболѣе воспріимчивой для революціонныхъ сѣмянъ, и они расцвѣли здѣсь пышнымъ цвѣ­томъ къ концу XVIII вѣка, породивъ такъ называемую Великую Французскую революцію. Тѣсная генетическая связь ея съ ан­глійской революціей не подлежитъ никакому сомнѣнію, но ка­ждый народъ даетъ, конечно, свое воплощеніе революціоннымъ идеаламъ. Въ противоположность Англіи, здѣсь не было ничего сдерживающаго для разразившейся общественной бури, а, на­противъ, все способствовало ея скорѣйшему распространенію.

Во Французской революціи, какъ въ зеркалѣ, отразился легкомысленный характеръ этого народа, его стремленіе къ позѣ, къ красивымъ фразамъ и жестамъ, вдохновляемое сует­нымъ тщеславіемъ. Всѣ герои и рядовые дѣятели этой револю­ціи— даже наиболѣе умѣренные и серьезные изъ нихъ — жи­рондисты — напоминаютъ актеровъ, стоящихъ предъ лицомъ многочисленныхъ зрителей и думающихъ только о томъ, что скажутъ о нихъ современники и потомки. Они предавались оргіямъ наканунѣ казни, чтобы показать тѣмъ мнимое мужество духа. Многіе изъ нихъ старались рисоваться даже на эшафо­тѣ, который былъ для нихъ послѣдней сценой въ этомъ мірѣ.

Никто изъ нихъ не думалъ объ отвѣтственности передъ Бо­гомъ, передъ исторіей или своей совѣстію въ этотъ роковой для страны моментъ.

При такомъ настроеніи общества, революція изъ средства превратилась въ цѣль, въ кумиръ, которому поклонялась вся нація. Увлекаемая инерціей собственнаго движенія, она, какъ ураганъ, неудержимо неслась впередъ и, постепенно углубля­ясь, превратилась въ страшное смѣшеніе богохульства, жесто­кости, крови, разврата и коллективнаго безумія, которое ея вожди напрасно пытались прикрыть громкими лозунгами: сво­боды, равенства и братства. Увы, рядомъ съ этими красовавши­мися повсюду высокими словами, возвышалась “святая гильо­тина”, ставшая ненасытнымъ молохомъ, которому приносилось въ жертву безчисленное множество невинныхъ жизней. Читая повсюду “Братство или смерть” — Шамфоръ невольно восклик­нулъ: “Это братство Каина!” Скоро эту роковую истину понялъ весь міръ и если вначалѣ за развитіемъ французской револю­ціи съ любопытствомъ слѣдили даже такіе серьезные умы, какъ Кантъ и Гете, то потомъ она уже не внушала Европѣ ничего, кромѣ отвращенія и ужаса.

Французская революція ясно показала всему міру, что ея стремленія не ограничивались только ниспроверженіемъ существующаго государственнаго и соціальнаго устройства; она присвоила себѣ болѣе широкую миссію міроваго масштаба и пре­жде всего объявила себя самодовлѣющимъ началомъ жизни, провозгласивъ особую революціонную мораль, революціонное правосудіе и т. п. Она отвергла вѣчные законы Творца, чтобы поклониться человѣческому разуму и его одного сдѣлать законодателемъ жизни. Робеспьеръ, воплотивщій въ себѣ до конца кровавый обликъ революціи, достигшей при немъ своего зени­та, впервые понялъ, однако, все безуміе состязанія человѣка съ Богомъ и потому попытался вновь “декретировать” покло­неніе Высочайшему Существу, сдѣлавшись самъ его первымъ жрецомъ.

Однако, эта жалкая пародія на религію не могла спасти ни его самого, ни революцію. Послѣдняя, какъ Сатурнъ, продол­жала безжалостно пожирать ея собственныхъ дѣтей, пока же­лѣзная рука Наполеона не вырвала у нея ея жезла. Однако, духъ ея не умеръ и послѣ того, какъ этотъ страшный пожаръ погасъ, наконецъ, во Франціи. Онъ сдѣлался величайшимъ со­блазномъ для человѣчества, которое не переставало оглядываться на эти кровавыя огненныя страницы французской исторіи, получившія для многихъ какую-то роковую притягательную си­лу.

Широкое культурное вліяніе Франціи, которое издавна она оказывала на Европу, еще болѣе облегчало распространеніе революціонныхъ идей. Русское образованное общество особенно увлекалось ими съ тѣхъ поръ, какъ наши офицеры принесли ихъ на концахъ своихъ штыковъ послѣ своего побѣдоноснаго похода въ Парижъ.

Всякая революція зарождается въ умахъ и постепенно электризуетъ разные общественные слои, начиная скорѣе съ верхнихъ. Ея подпочвенная работа продолжается до тѣхъ поръ, пока сопротивленіе власти и наиболѣе крѣпкой общественной среды не ослабѣетъ и тогда она, какъ подземныя воды, съ шу­момъ прорывается наружу. Это и случилось у насъ послѣ не­удачной для насъ великой войны, когда надломленный и уто­мленный ею народный организмъ уже не въ состояніи былъ про­тивостоять этой бурной разрушительной стихіи, давно уже глу­хо клокотавшей подъ землею.

Русская революція есть одно изъ самыхъ сложныхъ явле­ній, какія когда-либо были въ исторіи. Она соткана изъ самыхъ разнобразныхъ стихій. Тутъ есть и прямое подражаніе фран­цузской революціи, въ идеяхъ которой воспитывался цѣлый рядъ поколѣній нашей интеллигенціи; и мессіанизмъ западни­ковъ, безпощадно осуждавшихъ русскій политическій и общест­венный строй и разочаровавшихся потомъ въ “буржуазно-мѣ­щанской” Европѣ; и апоѳеозъ Россіи у славянофиловъ, считав­шихъ ее свѣтомъ для міра, съ ея идеаломъ вселенскаго брат­ства; и исконная неутолимая жажда полной правды на землѣ у простаго народа; и всегдашній неудовлетворенный земельный голодъ послѣдняго; и анархія умовъ, водворившаяся въ Россіи подъ вліяніемъ отрицательной проповѣди Толстаго, а также разнаго рода буревѣстниковъ, декадентовъ и т. п.; и глубокое потрясеніе русской души огненными образами глубиннаго зла у Достоевскаго; и огромная энергія, развитая великой войной и искавшая себѣ выхода послѣ разочарованія въ послѣдней; и русскій максимализмъ вообще, не умѣющій нигдѣ и ни въ чемъ останавливаться на полдорогѣ и легко переходящій въ ниги­лизмъ; и отголоски смуты, а также Разинскаго и Пугачевскаго возстаній, въ которыхъ проявился русскій бунтъ безсмыслен­ный и безпощадный, какъ результатъ буйнаго настроенія рус­ской души въ минуту ея крайняго возбужденія. Все это смѣще­ніе оказалось заквашеннымъ чуждымъ намъ матеріалистиче­скимъ марксизмомъ и потому дало такое неожиданное и бурное броженіе, превратившее солнце въ тьму и луну въ кровь, со­здавшее повсюду смятеніе и ужасъ и сдѣлавшее Россію страш­нымъ позорищемъ для всего міра.

Въ нашей революціи, конечно, не менѣе характерныхъ національныхъ чертъ, чѣмъ во Французской, но если заглянуть въ ея сокровенную душу, то мы увидимъ здѣсь тотъ же мі­ровой революціонный процессъ, вступившій въ новую стадію своего развитія.

Русская революція смѣлѣе, чѣмъ какая-либо изъ предшествующихъ ей, выступила со своей всемірной миссіей и съ углубленной радикальной программой. Ея идеологи не хотѣли видѣть въ ней только повтореніе “классическихъ образцовъ” всегда кончавшихся компромиссомъ. Она съ самого начала по­ставила своей задачей отреченіе отъ стараго міра и созданіе абсолютно новаго строя общественной жизни — съ новыми идеалами и новыми методами общественнаго строительства. Ея цѣлью было не только открыть новую страницу въ міровой исто­ріи, но совершенно порвать связь съ послѣдней, и создать новую землю съ новымъ человѣкомъ, апоѳеозъ котораго она поста­вила въ центръ своей догмы. Исходя изъ принципа, что “паѳосъ разрушенія есть паѳосъ созиданія”, она съ яростію фуріи устремилась на весь прежній политическій общественный и нравственный порядокъ жизни, желая сокрушить его до основа­нія.

Тутъ сказалась исконная максималиетическая русская ди­лемма: “Все или ничего”, или лучше сказать — “все или долой все”.

Замѣчательно, что не только Нечаевъ — этотъ “разруши­тель” по преимуществу, не и идеалистъ Герценъ съ какимъ то демоническимъ сладострастіемъ предвкушалъ эту картину об­щаго крушенія, которое должна принести съ собою русская ре­волюція.

“Или вы не видите ... — говоритъ онъ… — новыхъ вар­варовъ, идущихъ разрушать. Они готовы, они, какъ лава, тя­жело шевелятся подъ землею внутри горъ. Когда настанетъ ихъ часъ, Геркуланумъ и Помпея исчезнутъ, хорошее и дурное, пра­вый и виноватый, погибнутъ, рядомъ... ”

“Что выйдетъ изъ этой крови — кто знаетъ; но что бы ни вышло, довольно, что въ этомъ разгарѣ бѣшенства, мести, раз­дора, возмездія погибнетъ міръ, тѣснящій новаго человѣка, мѣ­шающій водвориться будущему — и это прекрасно, а потому да здравствуетъ хаосъ и разрушеніе, и да водворится будущее!”

Увы! Пророчество это исполнилось во всей своей ужасаю­щей силѣ.

Варвары пришли — чтобы исполнить свою роковую миссію — и всѣ стихіи смѣшались въ кровавомъ хаосѣ.

Все, что почиталось высокимъ, святымъ, добродѣтельнымъ, или просто честнымъ, благоприличнымъ, культурнымъ въ че­ловѣческой жизни — все было попрано и поругано ихъ жесто­кою рукою, и мерзость запустѣнія водворилась повсюду.

Въ разгарѣ бѣшенства мести и раздора, хорошее и дур­ное, правый и виноватый погибали рядомъ. Вино смѣшалось съ кровію и моремъ человѣческихъ слезъ на этомъ пиру Ирода. Никогда еще человѣческое достоинство не попиралось такъ гру­бо и безжалостно, никогда еще человѣкъ не падалъ такъ низко и не былъ такъ отвратителенъ въ своей звѣриной разнуздан­ности, какъ въ эту мрачную эпоху. “Для тѣла — насиліе, для души — ложь”: этотъ нечаевскій принципъ вполнѣ былъ вопло­щенъ въ жизнь, сдѣлавшись главною основою дѣятельности большевиковъ.

Всякая революція есть величайшій соблазнъ, которымъ пользуется духъ злобы, чтобы увлечь за собою не только отдѣль­ныхъ людей, но цѣлый народъ. Въ ней всегда повторяются въ большей или меньшей степени, всѣ три вида искушеній, съ ко­торыми сатана приступалъ къ Богочеловѣку въ пустынѣ. Въ исторіи русской революціи они выступаютъ яснѣе, чѣмъ въ ка­кой-либо другой. И чѣмъ больше было дано русскому народу, чѣмъ выше было его призваніе, тѣмъ глубже было его паденіе.

Революція, какъ извѣстно, зарождается впервые въ душѣ человѣка. Кто же произвелъ революцію русскаго духа, изъ кото­рой вышла потомъ, какъ цыпленокъ изъ яйца, величайшая ка­тастрофа нашихъ дней?

Декабристы, которыхъ большевики считаютъ своими пер­выми родоначальниками?
Герценъ, Бакунинъ и особенно Нечаевъ, оформившіе до конца ихъ идеалъ и потому справедливо называющіеся ихъ “предтечами?”

Или тѣ “буревѣстники”, которые появились въ концѣ XIX вѣка и особенно въ началѣ XX вѣка и произведи анархію умовъ въ политической и религіозной области, въ наукѣ, искусствѣ, музыкѣ, поэзіи?

Всѣ, конечно, эти факторы участвовали въ постепенномъ разложеніи русской души и подготовкѣ соотвѣтствующей общественной психологіи для появленія русской революціи, но истинными духовными реформаторами своей эпохи, произвед­шими огромный переворотъ почти во всѣхъ областяхъ русской жизни и русской культуры, были два великихъ властителя рус­скихъ думъ за вторую половину XIX в. и въ началѣ XX в. — Толстой и Достоевскій.

Воплотившій въ себѣ всѣ типическія черты русскаго на­рода отъ его верхнихъ слоевъ до нижнихъ, такой же безкрайный, стихійно неудержимый, какъ онъ, соединившій въ себѣ и утон­ченнаго интеллигента съ его самокритикой, съ его духовнымъ скитальчествомъ, съ его раціонализмомъ и мужика съ его тягой къ землѣ, ненавистью къ болѣе образованнымъ и обезпеченнымъ классамъ и съ жаждою если не новаго неба, то новой земли, на которой обитаетъ правда, всегда искавшій истину и часто бо­ровшійся съ нею, Толстой вмѣстилъ въ себѣ отзвуки всѣхъ тѣхъ мыслей и настроеній, изъ соединенія коихъ должна была вспых­нуть потомъ наша революція.

Онъ былъ для нея Руссо и отчасти Вольтеромъ. Толстой самъ считалъ себя прямымъ ученикомъ перваго и носилъ его портретъ, какъ святыню, на груди. Что же касается втораго, то здѣсь, казалось, не было прямаго духовнаго сродства. Однако, Толстой былъ несомнѣнно вольтерьянцемъ на практикѣ, и его язвительныя насмѣшки надъ Церковью имѣли не менѣе пагуб­ное вліяніе на русское общество, чѣмъ сарказмы перваго, обра­щенные противъ современнаго ему католичества.

Если намъ скажутъ, что Толстой стремился все же под­вести христіанскую основу подъ современную культуру, то мы отвѣтимъ, что и на могильномъ памятникѣ Вольтера, въ числѣ его заслугъ указано, что онъ “поборолъ атеистовъ” и это не было преувеличеніемъ, потому что онъ былъ только деистомъ, а от­нюдь не атеистомъ. Несомнѣнно также, что Толстой, по складу своего характера и по своимъ убѣжденіямъ, былъ противникъ борьбы со зломъ силою; поэтому онъ отрицалъ судъ и всю госу­дарственную организацію и ненавидѣлъ французскую револю­цію, которую называлъ только большою, а не великою; онъ былъ также противъ всякихъ попытокъ и у насъ произвести измѣненія существующаго политическаго и общественнаго строя революціоннымъ путемъ, о чемъ онъ открыто говорилъ студентамъ и рабочимъ. Его призывы къ преобразованію обще­ственныхъ отношеній на началахъ христіанскаго братства и люб­ви, конечно, не имѣли ничего общаго съ человѣконенавистниче­ствомъ большевиковъ, однако, когда онъ переходилъ къ критикѣ современнаго государства, общества и всей, современной культу­ры, его перо насыщено было такимъ ядомъ протеста, негодованія и насмѣшки, что онъ невольно становился союзникомъ революці­онеровъ.

“Насмѣшка, —говорилъ справедливо Спенсеръ, — всегда была революціоннымъ агентомъ”. “Учрежденія, потерявшія свои корни въ вѣрѣ и уваженіи народа, становятся обреченными на гибель”. Долголѣтняя пропаганда Толстаго противъ многаго та­кого, что было близко и свято русскому сердцу, соединенная съ его попыткой къ бытовому опрощенію въ своей жизни, не мог­ла пройти безъ вліянія на народную душу, постепенно расша­тывая всѣ основные устои русской жизни. Онъ дѣйствительно перевернулъ, по выраженію его сына, Льва Львовича Толста­го, сверху до низу сознаніе Русскаго Народа и создалъ новую Россію. Своимъ острымъ и глубокимъ литературнымъ плугомъ онъ разрыхлилъ русскую почву для революціи, которая, по словамъ того же Л. Л. Толстаго, была “подготовлена и мораль­но санкціонирована имъ”.

Гораздо труднѣе установить и прослѣдитъ то вліяніе, какое могло имѣть на появленіе и развитіе русской рево­люціи творчество Достоевскаго. Онъ, конечно, не имѣлъ ни­чего общаго съ Руссо, Вольтеромъ или энциклопедистами. Мно­гимъ самая постановка такого вопроса о какой-либо связи на­шей революціи съ литературною дѣятельностью Достоевскаго покажется своего рода кощунствомъ. Наше общественное мнѣ­ніе давно уже какъ бы канонизировало великаго писателя. Всѣ привыкли почти съ благоговѣніемъ преклоняться предъ геніальнымъ пророческимъ прозрѣніемъ Достоевскаго, зара­нѣе нарисовавшаго обликъ нашей революціи — сколько кро­вавой и жестокой, столько же безбожной по самой ея природѣ.

Въ его “Бѣсахъ” и “Братьяхъ Карамазовыхъ”, какъ въ зеркалѣ, съ необычайною точностью, заранѣе отражено то массовое бѣснованіе, та сатанинская одержимость и гордыня, какія принесъ съ собою въ Россію осуществленный соціализмъ. Но изображая съ необыкновенной яркостью красокъ это гря­дущее царство Хама, или лучше сказать, самого Антихриста, Достоевскій не проявилъ, однако, здѣсь ни эпическаго без­страстія великихъ подвижниковъ, ни того негодующаго тона, или внутренняго страданія, какими дышетъ перо нѣкоторыхъ изъ нашихъ писателей (напримѣръ Пушкина и Лермонтова), когда они касались козней сатаны, проявляющихся въ міро­вой жизни. То и другое чувство такъ сказать застраховываетъ читателя ихъ твореній отъ соблазна зла, который всегда при­сущъ нашей природѣ.

Достоевскій видитъ ясно демоническій характеръ гряду­щей революціи и ея вдохновителей, но его кисть, которою онъ рисуетъ послѣднюю, въ соединеніи съ его страстнымъ темпера­ментомъ (по его собственному признанію, онъ всегда любилъ “хватать черезъ край”), завели его дальше, чѣмъ это нужно было бы для его нравственныхъ воспитательныхъ цѣлей въ отношеніи общества и чѣмъ бы внутренне хотѣлъ онъ самъ. При потрясающей силѣ своего драматическаго таланта, онъ ослѣпительно ярко обнажаетъ передъ нами зло отъ всѣхъ его покрововъ и такъ глубоко перевоплощается въ своихъ отрица­тельныхъ героевъ, какъ бы сростаясь духовно съ ними, что это чувство невольно переживаетъ читатель. Съ этими образами случилось то же, что съ глазами “Портрета” художника, изобра­женнаго Гоголемъ въ повѣсти того же наименованія; въ нихъ заложена какая-то магическая сила, которая одновременно и отталкиваетъ и влечетъ къ себѣ человѣческую душу. Смертнымъ никогда не безопасно прикасаться къ древу познанія добра и зла и приближаться къ адской безднѣ: послѣдняя всегда склонна притягивать къ себѣ и какъ бы обжигать ихъ своимъ огненнымъ дыханіемъ. Подобно Данте, Достоевскій проводитъ читателя по мукамъ и заставляетъ его иногда невольно отстранять отъ себя временно его огненныя писанія, чтобы отдохнуть отъ той области тьмы, въ какую они поверга­ютъ насъ по временамъ. К. Зайцевъ имѣлъ право сказать, что “иной разъ кажется — самъ сатана говоритъ его устами”. Къ сожалѣнію, его идеальные положительные типы не даютъ достаточно противоядія противъ такихъ впечатлѣній. Высокія проявленія человѣческаго духа, для естественнаго таланта, даже такого, какимъ владѣлъ Достоевскій, воплотить въ лите­ратурныхъ образахъ всегда гораздо труднѣе, чѣмъ сатанинскія глубины зла. Не будетъ грѣхомъ ни передъ истиною, ни предъ самимъ великимъ писателемъ, сказать, что кроткій обликъ старца Зосимы или Алеши Карамазова не въ состояніи за­тмить предъ нами яркій образъ Ивана Карамазова, съ его самоутверждающейся гордыней, сверкающей передъ нами ка­кимъ-то зловѣщимъ, фосфорическимъ блескомъ. Его гордыя страданія не вызываютъ въ насъ участія, ибо сатана также есть “мученикъ” своей свободы.

Своимъ по временамъ подлинно “жестокимъ” перомъ, Достоевскій, какъ острымъ рѣзцомъ, прошелъ по мягкому рус­скому сердцу, и, потрясши его до основанія, вывелъ его изъ духовнаго равновѣсія. Онъ показалъ впечатлительному рус­скому обществу соблазнительный образъ человѣка, находя­щагося по ту сторону добра и зла и въ этомъ пунктѣ до извѣст­ной степени вошелъ въ соприкосновеніе съ Ницше: не напрасно послѣдній почувствовалъ въ творчествѣ нашего писателя что-то сродное себѣ и говорилъ, что Достоевскій “единственный глу­бокій психологъ, у котораго онъ могъ кое что взять для себя”.

Развивая вездѣ свою излюбленную идею о двухъ безднахъ, борющихся во глубинѣ русскаго сердца и имѣющихся такъ ска­зать, одинаковое право на свое существованіе, въ силу данной человѣку свободы, Достоевскій тѣмъ самымъ косвенно вынесъ для нашей революціи если не моральное, то, по крайней мѣрѣ, психологическое оправданіе.
Въ этомъ смыслѣ изъ его творчества течетъ одновременно и горькая и сладкая вода. Не подлежитъ сомнѣнію, что въ сво­ей личной жизни онъ преодолѣлъ злую стихію, но онъ не пере­даетъ этого чувства другимъ и не придаетъ ему захватывающей и побѣждающей силы. Онъ предоставляетъ читателю самому сдѣлать выборъ между добромъ и зломъ, переоцѣнивая силу его самоопредѣленія, равновѣсіе котораго нарушено грѣхомъ.

Поэтому, отъ него родилось, такъ сказать, два поколѣнія людей: одни это тѣ, которые идутъ за нимъ до конца черезъ по­двигъ вѣры, любви и смиренія къ вратамъ потеряннаго рая, а другіе останавливаются, подобно женѣ Лота на этомъ пути и оглядываются на Содомъ и Гомору, не будучи въ-состояніи преодолеть въ себѣ тяготѣнiя къ нравственному соблазну.

Изъ этой послѣдней плеяды вышелъ цѣллый рядъ моло­дыхъ писателей, впитавшихъ въ себя прежде всего карамазовскій “бунтъ” и понесшихъ его въ народныя массы, съ цѣлію революціонизированія послѣднихъ. Не подлежитъ сомнѣнію, что самъ Достоевскій отказался бы съ негодованіемъ отъ такихъ мнимыхъ своихъ идеологическихъ преемниковъ, однако они бы­ли бы вправѣ сказать, что изъ его произведеній извлекли мате­ріалъ для своей разрушительной литературной работы.

Такъ какъ великіе умы невольно отбрасываютъ свою тѣнь впередъ, то не произошло ли съ другой стороны того, что Досто­евскій самымъ пластическимъ изображеніемъ духа и формы грядущей революціи помогъ болыпевицкимъ вождямъ конкрети­зировать свой идеалъ, придать ему законченность, жуткую огненность и своеобразную принципіальность. Быть можетъ, ре­волюція совершилась по Достоевскому не только потому, что онъ прозрѣлъ ея подлинную сущность, но отчасти и предопредѣлилъ ея образъ —самою силою психическаго внушенія, исходящаго отъ его реалистическаго художественнаго генія, забывавшаго на этотъ разъ завѣтъ Гоголя, по которому всякое созданіе ис­кусства должно вносить въ человѣческую душу успокоеніе и при­миреніе, а не смятеніе и раздвоеніе. Во всякомъ случаѣ, весь этотъ вопросъ не взирая на всю его трагичность — требуетъ обстоятельнаго, вдумчиваго и объективнаго изслѣдованія, ка­ковая обязанность лежитъ на грядущихъ поколѣніяхъ.

«Православная Русь», № 14-15, 1955 г.
*

Comments