Tsar-1998

КРАСНЫЙ ТЕРРОР

http://ronsslav.com/stanislav-smirnov-101-letie-krasnogo-terrora-nepravilnye-sosloviya/

Время, в которое мы живем, все чаще заполняют исторические фальшивки. Как и в советскую эпоху, телевизионный и книжный агитпроп, санкционированный на самом верху, снова стремится выдать черное за белое, а белое – за черное. Этот агитпроп вышел на очередной виток героизации маньяков красного террора, прежде всего Феликса Дзержинского – создателя и идеолога ВЧК.

Одна из ходячих фальсификаций – о будто бы тождестве красного террора и белых репрессий. Красные публицисты извлекли из запасников покрытый плесенью миф о «белом терроре», которого в действительности никогда не существовало. Ибо террор как всеобъемлющая система запугивания народа с целью парализовать его волю и лишить способность сопротивляться был присущ только политике большевиков. Как и гражданская война в целом, террор был краеугольным камнем партийно-коммунистической программы, о чем не уставали твердить лидеры РКП(б) от Ленина до Бухарина. Причина одна – большевикам, активно или пассивно, противостояло огромное большинство народа, и решить эту проблему можно было только с помощью тотального террора.

Если белые контрразведки направляли острие репрессий на красных мятежников и подпольщиков, то ВЧК – повинуясь директивам партии – сознательно истребляла целые сословия и слои. «Мы истребляем буржуазию как класс» – этот лозунг стал общим местом в речах и статьях большевистских главарей. И в этом было коренное отличие красного террора от деятельности белых контрразведчиков, обусловившее совершенно разный их характер и, как следствие, – масштабы. Если, по подсчетам современного историка Игоря Симбирцева, число расстрелянных белыми органами госбезопасности суммарно не превысило и 50 тыс. чел., то жертвами политики большевицкого «уничтожения буржуазии» стали свыше миллиона человек, большую часть которых, к слову, составили рабочие и крестьяне.

И вынесенные в эпиграф слова члена РК ПКП(б) Осинского, и ныне всем известные наставления члена коллегии ВЧК Лациса «мы уничтожаем буржуазию как класс», адресованные низовым Чрезвычайкам, не были пустой фразой. Они сделались лейтмотивом повседневной работы «вооруженного отряда партии», то есть ВЧК.

Очень скоро выработались определенные правила, даже стереотипы такой палаческой работы. Правило первое – взятие и массовые расстрелы заложников, когда большевикам, что называется, «припекало». Правило второе – несоразмерные по масштабу карательные акции в ответ на любое активное сопротивление.

Однажды, в беседе с меньшевиком Абрамовичем, Дзержинский цинично заявил, что соотношение противоборствующих в гражданской войне сил можно изменить – посредством максимального истребления и сокращения численности тех, кто «не с нами».

Красный террор только назывался «классовым», нацеленным на «буржуазию». На деле он обрушился на всех несогласных. Как тут не вспомнить слова Ленина, произнесенные в 1905 году: «Кто не с нами, тот черносотенец».

Однако представители интеллигенции, офицерства, торгово-промышленного класса, имущего крестьянства были первыми кандидатами на взятие в заложники и на расстрел.

В Нижегородской губернии одной из первых «ласточек» классового террора стал в 1918 г. майский расстрел группы заложников в селе Богородском. И хотя в массовых беспорядках участвовали в основном рабочие, вину за контрреволюционное выступление возложили на буржуазные классы. В числе убитых оказался Анатолий Желтов – сын владельца кожевенной фабрики и известного писателя-толстовца.

В Нижнем Новгороде во время показательной казни «за Ленина» на Мочальном острове Волги, совершенной губЧК в ночь на 1 сентября, были убиты предприниматели Гавриил Вагин, Михаил Прибрюхов и Василий Теребин. В последующие дни Павловская уездная ЧК приговорила к смертной казни владельца фабрики металлоизделий Ивана Ивановича Пухова и местных же заводчиков и коммерсантов К.М. Битюрина, Н.М. Воронцова, П.И. Подкладкина, Н.М. Шатчинина.

Расстрелы производились без скидки на возраст и соразмерность проступка. В Павлове 7 августа 1918 года местные чекисты в сущности за мелкое хулиганство подвергли расстрелу 19-летнего гимназиста из буржуазной семьи Александра Ильича Самойлова. Он фигурировал в списке казненных, опубликованном в губернской газете, а дату расстрела сообщила следственной комиссии Ревтрибунала его мать Анна Васильевна Самойлова, привлечённая по делу о событиях 17.02.1918 в Павлове в качестве свидетеля. А в разгар сентябрьских убийств в Нижнем Новгороде по приговору губЧК был казнен юнкер Александровского училища Юлий Николаевич Кромулин.

Той же Нижегородской ЧК в период ликвидации мнимого арзамасского заговора расстреляны студенты Вячеслав Бебешин и Алексей Чичеров и учащиеся местного реального училища Константин Бебешин и Николай Терин – за то, что, «как сказано в газетной сводке, «резали телеграфно-телефонные провода по линии железной дороги во время Муромского восстания». О расстреле арзамасских реалистов сообщила и местная пресса, и «Еженедельник ВЧК». В Ветлуге, после разгрома белогвардейского восстания, уездная ЧК расстреляла ученика гимназии Инно Максимовского, видимо, вовлечённого в те бурные события. Таким, как они, юным идеалистам, по-своему боровшимся против зла, посвятил стихотворение русский поэт Владимир Солоухин:
Под какими истлели росами
Не дожившие до утра
И гимназистки с косами,
И мальчики-юнкера?
Каких потеряла, не ведаем,
В мальчиках тех страна
Пушкиных и Грибоедовых,
Героев Бородина.
Россия – могила братская,
Рядами, по одному,
В Казани, в Саратове, в Брянске,
В Киеве и в Крыму…

Врагом революции было объявлено и православное духовенство. После февраля 1917 года православно-церковная общественность в Нижнем Новгороде заявила о себе как влиятельная сила. В марте 1917 года возникло Спасо-Преображенское братство по возрождению церковно-общественной жизни. Осенью на выборах в Учредительное Собрание на его основе был сформирован консервативно-патриотический «Союз христианского единения за Веру и Родину», занявший по губернии третье место и делегировавший в парламент архиепископа Сергия Страгородского (будущего патриарха). В связи с усилением террора Патриарх Тихон выступил с посланием, в котором содержался резкий протест против беззаконий и гонений на Церковь.

В поддержку этого послания в Нижнем Новгороде 2 февраля прошел крестный ход, собравший на Благовещенской площади десятки тысяч верующих. В июне и августе по инициативе епископа Лаврентия (в миру Евгения Ивановича Князева), ставшего управляющим епархией летом 1917 года, состоялись собрания епархиального духовенства. На них были приняты обращения к властям с протестами против закрытия храмов и конфискаций церковного имущества. Это послужило предлогом для ареста владыки Лаврентия, последовавшего 3 сентября. Вместе с подписавшими протест благочинным городских церквей протоиереем Алексием Порфирьевым и мирянином, бывшим членом Государственного совета А.Б. Нейдгартом, они были расстреляны губЧК в ночь на 7 ноября 1918 года. К слову, именно 6 ноября 1918 года именуется у советских историков официальным рубежом окончания красного террора. Не понятно, правда, почему, ведь и после этой даты массовые расстрелы гремели по всей России, сопровождаясь порой гекатомбами жертв, как это было, к примеру, в конце 1920 – начале 1921 гг. в Крыму.

Ранее – за прошлую патриотическую деятельность, антисоветские высказывания или в качестве заложников – были убиты протоиерей Воскресенской церкви села Богородского Михаил Феофанович Сигрианский, настоятель Казанской церкви Нижнего Новгорода протоиерей Николай Васильевич Орловский, настоятель Оранского монастыря архимандрит Августин (Пятницкий). Жертвами красного террора стали священники: села Паново Арзамасского уезда – Александр Воскресенский, села Семьяны Васильсурского уезда – Иоанн Флеров, села Емангаши того же уезда – Александр Руновский, церкви Николая Чудотворца с. Павлова – Николай Знаменский, Владимирского собора г. Сергача – Николай Никольский, Успенской церкви с. Бортсурманы – Михаил Воскресенский, Троицкой церкви с. Деяново – Стефан Немков, настоятель Ворсменской старообрядческой общины А.А. Антипин. Тогда же множество православных священнослужителей было брошено в тюрьмы и концлагеря.

Офицеры стали главной мишенью красного террора. Военное сословие, возмущенное декретом об упразднении воинских званий и боевых наград и униженное Брестским миром, обесценившим его ратные подвиги и сдавшим врагу исконные русские земли, не могло не восстать против большевиков. Зимой 1918 года Нижний стал местом эвакуации из фронтовой полосы и расформирования, согласно договору с немцами, многочисленных штабов и частей. В мае согласно приказу Наркомвоена РСФСР их обязали встать на учет в Губвоенкомате. В июле последовал декрет о призыве на службу бывших офицеров, военных врачей и чиновников. Под угрозой репрессий была проведена их регистрация. Кто-то уклонился и ушел в белую Добровольческую армию, большинство же покорилось судьбе.

Для удержания ненадежных военспецов большевики практиковали заложничество. В заложники – с угрозой расправы в случае измены – брали офицерские семьи. В декабре 1918 года, после того, как на Южном фронте произошла массовая сдача в плен красноармейцев 11-й нижегородской стрелковой дивизии, НГЧК арестовала родителей офицеров Александра и Петра Немерцаловых, перешедших на сторону белых. Арестовали родственников и других перебежчиков, часть их была репрессирована. Убийства офицеров приобрели массовый характер. Одной из жертв стал инструктор 4-го нижегородского советского полка Александр Антонович Тамлехт, расстрелянный по постановлению военно-полевого суда «за несочувствие советской власти побег из полка».

В разряд контрреволюционеров офицеры попали летом 1918 года, когда части Народной армии Комуча под командованием Генерального штаба полковника В.О. Каппеля овладели Сызранью, Симбирском и Казанью. В телеграмме Ленина нижегородскому губисполкому от 9 августа требовалось «навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров». Имелись в виду, конечно же, сотни не проституток, а именно офицеров. Во исполнение этой сумбурной директивы на следующий день был создан военревком, предоставивший губЧК карт-бланш на аресты и расстрелы.

Вместе с тем ленинская телеграмма, видимо, лишь подхлестнула нижегородских чекистов, ибо аресты шли и до неё. Ордер на арест бывшего командира Седлецкого полка подполковника А.В. Десятова был подписан 6 августа. Тогда же был арестован прапорщик К.К. Люсинов. Одно из дел НГЧК, хранящихся в областном архиве, содержит сведения сразу о десяти чинах от прапорщика до штабс-капитана, арестованных в ночь на 10 августа. Арест группы обер-офицеров в Семёновском уезде датирован 6 и 12 августа, нижегородцев штабс-капитанов Н.А. Шацфайера и И.К. Казарина – 19-го. В Еженедельнике ВЧК № 1 говорится об арестах до 31 августа около 700 офицеров и жандармов из 1500 зарегистрированных, а также расстреле «по белогвардейским делам» 25 человек.

Среди арестованных Семеновской ЧК мы видим поручика 14-го гренадерского Грузинского полка Алексея Рабынина, офицера ополчения Николая Девеля, прапорщика Александра Пирожникова (родственника фотографа М.П. Дмитриева), сына бывшего начальника уездной тюрьмы Николая Успенского. Брат последнего Леонид Владимирович Успенский возглавлял Семёновский всевобуч и вскоре стал командиром одного из отрядов зелёной армии, действовавших с конца 1918 года в заволжских лесах.
Общее количество офицеров, расстрелянных по приговорам губернской и уездных ЧК, революционного и военно-полевых трибуналов, не поддается учёту. Почти половину списка из 41 расстрелянного в ночь на 1 сентября на Мочальном острове составили армейские чины: 1 генерал-майор, 4 полковника, 1 подполковник, 5 штабс-капитанов, 1 прапорщик, 5 без указания чина и 2 военных чиновника Растяпинского завода взрывчатых веществ (Т.С. Городецкий и Г.П. Мяздриков). Указанный как лесничий Владимирского лесничества Николай Порфирьевич Обозов был прапорщиком военного времени. Итого – 20.
В секретном отчете губЧК за сентябрь к ним добавлены ещё два офицера, расстрелянных тогда же отделом по борьбы с контрреволюцией.

Константин Иванович Усевич, 24-х лет, уроженец села Воскресенского Макарьевкого уезда, житель села Бор, образование среднее, холост, в мировую войну – поручик 78-го пехотного Навагинского полка, после демобилизации – конторщик вещевого склада продовольственного комитета. Арестован 19 августа борским районным военным комиссаром «за грубость» и препровождён в Нижний Новгород с обвинениями в контрреволюционной агитации.

Пантелеймон Александрович Пустовалов, 26-ти лет, уроженец Касимова, в войну окончил 1-ю Московскую школу прапорщиков, воевал на Юго-Западном фронте ротным командиром батальона «ударников» 210-го Бронницкого полка. Арестован 7 августа и расстрелян как «бывший штабс-капитан, командир ударного батальона».

В опубликованной Арзамасской УЧК расстрельной сводке за сентябрь, насчитывающей 38 жертв, значатся 19 бывших офицеров. При этом в областной Книге памяти указаны только трое: Алексеев Василий Алексеевич, 1897 г.р., секретарь при инженере штаба Восточного фронта, расстрелян 14.09.1918; Аргентов Илья Михайлович, 1897 г.р., прапорщик, расстрелян 19.09.1918; и Воскресенский Петр Александрович, 1891 г.р., по образованию агроном, прапорщик военного времени, расстрелян 13.09.1918.

В Арзамасе в это время только раскручивалась версия широкого белогвардейского заговора. Глава уездной ЧК Алексей Зиновьев в телеграмме от 10 октября уведомлял губчека о раскрытии белогвардейской организации. Он сообщал об арестах в Арзамасе и предлагал как можно скорее взять под стражу в Нижнем Новгороде офицеров Владимира и Григория Мошенцевых, Николая Барминского, Фёдора Чанова, Алексея Коноплёва, Геннадия Мухина, Александра Серкова, Михаила Лелелькина-Рунова, Василия Вознесенского, Ивана Славницкого, штабс-капитана Чикина, Сергея Порунова, Николая Муренина, Сергея (Николаевича) Бебешина и Михаила Лествицина [114-171]. Два дня спустя председатель Арзамасской ЧК доложил в Казань Лацису о расстреле Ивана Сивова, Дмитрия Гражданова, Алимпия, Геннадия и Михаила Мухиных, Григория Белогузова, Григория и Владимира Мошенцовых, Николая Барминского и Николая Мурахина-Чаркина [115].

Едва ли не большинство приговорённых к ВМН офицеров-арзамасцев приходится именно на октябрь-декабрь, среди них вошедшие в Книгу памяти: Гражданов Дмитрий Исаевич, 1895 г.р., прапорщик, расстрелян 2 октября; Сивов Иван Алексеевич, 1886 г.р., прапорщик – 5 октября; Чанов Фёдор Иванович, 1896 г.р., прапорщик, взводный командир 20-го стрелкового полка – 12 декабря. В «Еженедельнике ВЧК» № 6 от 27 октября 1918 г. приводится сообщение о расстреле по постановлению Нижегородской ЧК следующих жителей Арзамаса: Горьева Сергея Степановича, учителя, бывшего подпоручика; Монахова Дмитрия Петровича, студента, подпоручика; Бебешина Вячеслава Васильевича, студента, корнета; Перякова Николая Степановича, учителя, поручика. Поименный список жертв Арзамасской ЧК во вторую половину 1918 г., выявленных автором, насчитывает около 70 имен.

Сообщения о казнях непосредственно в частях Красной армии всплывали редко, но по ним можно представить, за какие проступки и с какой легкостью их совершали. Выше приводился пример с расстрелом инструктора 4-го советского полка А.А. Тамлехта – «за несочувствие советской власти и побег». Немного раньше в газете можно было прочесть следующее: «Разстрел по постановлению военно-полевого суда. 24 сентября военно-полевой суд постановил разстрелять отделённых командиров 2-й роты 1-го рабочего тылового батальона Ершова Илью, Кукина Сергея, Суркова Николая, Погодина Андрея, обвиняемых в ведении контрреволюционной пропаганды. Приговор приведён в исполнение в ночь с 26 на 27 сентября» [116].

О масштабах массовых убийств дает представление заметка, помещенная 5 сентября 1918 г. в петроградской «Красной газете». В ней со ссылкой на председателя ЧК Восточного фронта Лациса сообщалось о расстреле в Ардатовском (Симбирской губернии) концентрационном лагере сразу 302 офицеров.

Вакханалия расстрелов в Нижегородской губернии продолжилась до конца 1918 года и плавно перешла в 1919-й. Несомненно, большевики обесценили человеческую жизнь как никто другой в человеческой истории. Случалось, что даже отдельные представители советской власти взывали к совести и разуму лидеров РКП(б) в надежде остановить кровавый пир.

Криком отчаяния и, одновременно, беспомощности, выглядит небольшая заметка, напечатанная в середине декабря 1918 г. в «Нижегородской коммуне» под неброским заголовком «К расстрелу за преступления». В ней отдел юстиции губисполкома указывал на «наблюдающиеся в последнее время случаи расстрела не только за тяжкие преступления, а даже за маловажные проступки». Губюст предложил срочно поставить в известность все учреждения и должностных лиц о необходимости прекратить незаконные штрафы, телесные наказания и лишения свободы, пригрозив отдавать виновных в самовольных расстрелах под суд как за преднамеренное убийство [117]. Угроза не возымела действия. На большевистском жаргоне это именовалось не иначе, как миндальничаньем. События в татарской деревне Семёновской, случившиеся месяц спустя, показали, что на подобные увещевания органы ВЧК да и высшие функционеры РКП(б) привыкли смотреть сквозь пальцы. Дзержинский вовсю оправдывал любые действия своих подручных, а Ленин неизменно брал их под защиту.

Станислав СМИРНОВ
7 сентября, 2020

См. также Террор на Кубани: https://pisma08.livejournal.com/497652.html
............
Tsar-1998

Террор на Кубани и его последствия 1920-34



Если Донская Область переносила неве­роятные муки тирании от большевицкого преследования, то на Кубани было еще ху­же. Там происходило более грубое, ничем не прикрываемое, уничтожение ее населения.
Географическое положение территории Кубанского Войска представляло большие возможности для организации сопротивле­ния: соседство гор, ущелий, лесов способ­ствовало созданию партизанских отрядов. Горцы Карачая и Черкессии, также пресле­дуемые коммунистической властью, симпа­тизировали казакам-партизанам и при вся­кой возможности помогали им. К этому нужно добавить, что те казаки Донской Ар­мии, которые не попали на пароходы или по каким либо причинам сами не захотели по­кидать родную землю, в большинстве своем остались на Кубани. И когда сов. власть приступила к вылавливанию участников бе­лого движения, все эти притесняемые люди соединялись в отряды и группы, начавшими ради самозащиты борьбу с большевиками. Так стало шириться казачье партизанское движение.

В ответ сов. власть усилила террор, на­водняя станицы и хутора войсками, «специ­ального назначения», чинившими жестокую расправу над местным населением. Этот тер­рор вызвал ряд восстаний — казаки с помо­щью партизан восставали целыми станица­ми, а партизанские казачьи отряды не раз вступали в бой с чекистскими войсками.

Сов. начальство неоднократно прибега­ло к излюбленным им провокационным хит­ростям и обманам, вывешивая на стенах хат возвания, в которых обещалась амнистия партизанам и прекращение террора в случае выдачи главарей. Но казаки уже хорошо знали лживость этих обещаний, среди них предателей не оказалось, а наоборот, дея­тельность партизан усилилась. Партизаны казаки были неуловимы, беспощадны к че­кистам и их подсобникам, мстя им за расстрелы своих семейств.

Местные сов. войска не могли справить­ся с партизанским движением. Были вызва­ны для подавления разрастающего, как они называли, «бандитизма» особые кавалерий­ские части. С их прибытием террор и рас­стрелы усилились. Таким путем сов. власть стремилась воздействовать на население, вынуждая его, в свою очередь, подейство­вать на партизан казаков, которые для спа­сения своих семей принуждены были бы прекратить борьбу. В то же время большевицкое начальство вновь обещало амнистию и прекращение террора. Партизаны, убедив­шись, что их сопротивление слишком тяже­ло отражается на населении Кубани и сосед­них народностей, были принуждены прекра­тить борьбу. Часть из них скрывалась где могла, некоторые ушли в Закавказье, от­дельные казаки пробрались в Турцию и Персию.

Около 1930 г. сов. власть решила, что партизанское движение окончательно по­давлено. Тогда было решено приступить к выселению оставшегося кубанского казаче­ства в далекие северные, за полярным кру­гом, лагеря смерти.

Для этого была создана специальная комиссия, из отпетых жестоких чекистов - садистов, под председательством и ныне благодушенствующего «товарища» Лазаря Кагановича. Теперь его власть сильно по­шатнулась, возможно, он сам попадет в те же лагеря смерти, в которые он безжалост­но посылал казаков, и это было бы весьма желательно, а для него поучительно и по­лезно.

Каганович был облечен всею полнотой власти и действовал жестоко и коварно. Этот неограниченный диктатор имел свою резиденцию «на колесах» — в особом поез­де, в составе более двадцати роскошных царских вагонах, со всеми удобствами, и на­ходился под опекой верной и многочислен­ной охраны чекистов.
Обычно поезд останавливался встороне от станции на запасных путях, специально приготовленных для этого. В начале комис­сия Кагановича действовала мирно и «лю­бовно». Проводились беседы и давались раз­ные обещания о будущей счастливой жизни. Замаслив бедноту своей ложью, Каганович издавал строгий приказ о «добровольной» сдаче оружия. А когда оружие было сдано и был составлен при помощи бедноты, глав­ным образом из иногородних, список всего населения станицы, с пометками, кто надле­жит выселению, тогда на станцию подава­лось соответствующее количество скотских вагонов. В один прекрасный день объявля­лось, что такие то семья подлежат выселе­нию, им явиться в полном составе на стан­цию. Их, конечно, сопровождали чекисты.

Всем этим семействам было предложе­но сдать ключи местным властям, и им гово­рилось, что их, якобы, посылают на времен­ные работы и они скоро возвратятся в свои очаги. На самом же деле, эти несчастные по­сылались в лагеря смерти навсегда.

После их отъезда прибывали транспор­ты из центральных губерний России с людь­ми, которые комиссией Кагановича распределялись по освобожденным домам сослан­ных казачьих семей, с правом пользоваться всем, что осталось в доме и хозяйстве, а оставалось все...

Из этих пришлых людей была органи­зована местная власть. Оставшиеся казаки были взяты на подозрение и за малейшее неповиновение, часто мнимое, местной вла­стью каралось, опять таки ссылкой в лаге­ря.
Пришлый элемент держал себя вызы­вающе, ибо он поощрялся к этому свыше. Из него были созданы дружины, как бы местная полиция, которая действовала под руководством чекистов.

После обработки данной станицы, ко­миссия Кагановича со своей многочисленной охраной переезжала в своих вагонах в дру­гую станицу. На все время ее деятельности, во всех станицах был запрещен въезд и вы­езд. Все находилось под строгим контролем Че-Ка и местных советов.

Первая станица, подвергшаяся выселе­нию, была Кореновская.

В 1944 г., будучи уже в Германии, я встретил знакомого казака донца Агеева, с которым я был знаком по белому движению 1918-19 гг. Агеев при отступлении белых ар­мий заболел тифом, а после выздоровления добрался домой на свой хутор, близь Константиновской, на левом берегу Дона.

Во время раскулачивания он бежал на Кубань и на станции Кореновская устроил­ся под вымышленной фамилией смазчиком. После к нему переехала семья. На станции Агеев проработал до прихода немцев. Он мне и рассказал про выселение казачьего населения этой станицы. Видно было, что трагедия выселения была настолько жут­кой, что за 14 лет она не изгладилась из его памяти, а жена и мать его, присутствовав­шие при нашей беседе, горько плакали. По его словам, выселяемые казаки кубанцы знали, что их выселяют из их домов, с род­ной Кубани, навсегда. Поэтому то их погруз­ка в поезда была необычайно трагична: плачь, смертные обмороки, сопровождавшие­ся в то же время расправой чекистов со ста­риками, женщинами, детьми. Со стороны невозможно было смотреть на эту душераз­дирающую сцену: окровавленные матери хватали своих детей, прижимали их к гру­ди, теряли сознание, а чекисты бросали этих полуживых людей в вагоны и запирали их на замок... Но все же они не могли справить­ся с посадкой. Казаки, казачки и дети со­брались тесной толпой, которая, будучи при­жата к вагонам, все же не желала грузить­ся. При этом они со слезами и с большим подъемом с чувством душевного страдания и скорби запели: «Ты Кубань, ты наша Ро­дина, вековой наш богатырь...»

Угрозы и побои не помогали... Казаки как будто не замечали чекистов, ни наноси­мых им побоев, а продолжали со слезами петь... Эта жуткая сцена подействовала на рядовых красноармейцев, на глазах некото­рых были слезы, как говорил Агеев. На­чальники их, боясь бунта, поспешили сооб­щить о происходящем Кагановичу, прося принятия чрезвычайных мер. Пришел но­вый, усиленный отряд чекистов, а казакам было объявлено, что при невыполнении приказа о посадке будет применено оружие. Казаки, поняв серьезность положения и без­результатность сопротивления, стали гру­зиться, но продолжали свое пение.

Когда эшелон с несчастными людьми, в запертых на замки вагонах, отошел от стан­ции, плачь и пение были еще долго, долго слышны... Агеев говорил, что все служащие и рабочие станции, имевшие возможность видеть эти сцену, плакали и долго провожа­ли глазами этот трагический поезд...

Несмотря на строгое запрещение хуто­рам и станицам сообщаться между собой, слухи о работе комиссии Кагановича стали быстро распространяться по Кубани. Уце­левшие казаки снова стали убегать из сво­их станиц и хуторов в местные партизан­ские отряды, тогда еще кое где существо­вавшие, но не проявлявшие такой активно­сти, как раньше: они только скрывались, как могли. Партизанское движение стало принимать все большие размеры. Карачаев­цы, черкессы, кабардинцы, ингуши, осети­ны, которые также в то время подверглись сильным притеснениям, также волновались и восставали.

К началу весны 1930 г. в верховьях рек Кубани, Малки, Белой, в горах Хаморы, Учкулана и в окрестностях городов — Влади­кавказе, Грозном и др. собралось несколько десятков тысяч партизан. Сов. власть в станицах, хуторах, аулах и некоторых горо­дах этих районов была парализована: сов. работники бездействовали, скрывались или бежали.

В марте повстанцы и партизаны пере­шли в наступление, но к сожалению, вос­ставшие не имели хороших руководителей и, не наладив необходимой связи между со­бой, действовали без плана — стихийно.
Спустившись с гор и двигаясь к главной Владикавказской магистрали, кубанские повстанцы уже подходили в ЖД узлу Ми­неральные Воды, когда навстречу им при­были бронепоезда и многочисленные эшело­ны с частями красной армии. Начались неравные бои. Против казаков-партизан, во­оруженных только винтовками и неболь­шим количеством пулеметов, действовали многочисленные отлично вооруженные ре­гулярные части. Ими были применены бро­невики, артиллерия и даже самолеты. Пов­станцы не ожидали такой огромной силы и были со всех сторон окружены. Их сопро­тивление было сломлено после отчаянных упорных боев. Они должны были уступить силе, их отряды рассеялись, но многие из них пали в неравных кровавых боях.

Долго еще оставались карательные вой­ска советов «наводить порядки» на Кубани и Кавказе. Террор был неописуемо жесто­ким. Много было жертв, как при подавле­нии восстания, так и позже - беспощадно сжигались станицы, хутора, аулы, а их на­селение уничтожалось.


Но знаменитая комиссия Кагановича прекратила свою гнусную работу, не выпол­нив задания. Ему показалось страшным ра­ботать там, где стреляют, ибо он, со своей опричниной, мог расправляться только с безоруженными казаками, женщинами и деть­ми, ссылая их целыми поездами на верную смерть в лагеря, для этого предназначенные. Комиссия ретировалась в Москву, с докла­дом о своей деятельности «великому Стали­ну».

Место Кагановича на Кубани заняла ка­рательная армия, которая расправлялась с ее населением, не нуждаясь уже в вагонах, ибо на месте уничтожала всех тех, кого нужно было вывести в лагеря смерти.

О судьбе других Каз. Войск я имею ма­ло сведений, но нужно полагать, что все они подстрижены советской властью под один гребешок с Доном, Кубанью и Тереком.

В. А. Беляевский.

«Родимый Край», Изд. Донского Войскового Объединения, № 19 ноябрь-декабрь 1958
..........
Tsar-1998

МОИ ВСТРѢЧИ С ОСИПОМ ДЖУГАШВИЛИ

Сейчас осталось в живых очень немного людей, которые встрѣчались со Сталиным на равной ногѣ и знали его в тѣ времена, когда он был просто “Осипом”, средней руки “партійным работником”, спеціалистом по “эксам”, а не обвѣянным легендой «генералиссинусом» и всесильным владыкой двух третей Европы и половины Азіи.

Я принадлежу к числу таких “ископаемых”, и потому впечатлѣнія, которыя я вынес из моих встрѣч и разговоров со Сталиным, могут представить нѣкоторый интерес для тѣх, кто хочет составить себѣ непріукрашенное лестью и подхалимством представленіе о кремлевском диктаторѣ.

В 13 г. Джугашвили был арестован жандармами в Петербургѣ, куда его послал в качествѣ своего “недреманнаго ока” в редакціи тогдашней “Правды” Ленин, и послѣ нѣскольких мѣсяцев заключенія в Предварилкѣ, отправлен в административную ссылку в Туруханскій Край.

Из всѣх других мѣст, куда раньше ссылали Сталина, он благополучно скрывался. Из туруханской ссылки — я пребыл в ней три года — побѣги были невозможны. Единственной дорогой оттуда в населен­ныя мѣста и зимой и лѣтом была рѣка Енисей. По обоим берегам рѣки на несчитанныя тысячи верст простиралась пустынная, дикая тайга, лѣтом — заболоченная и кишащая миріадами комаров и мошкары, зи­мой занесенная глубокими снѣгами. Ходившіе по Енисею пароходы тщательно осматривались полиціей и проѣхать бѣглецу в качествѣ пассажира или “зайца” было никак нельзя. Невозможно было пробраться по рѣкѣ и на лодкѣ. Ее пришлось бы тянуть бичевой против теченія на разстояніи около тысячи верст с постоянным риском быть замѣченным мѣстными крестьянами, которые имѣли строгій приказ задержи­вать появляющихся на рѣкѣ неизвѣстных людей и представлять их по начальству.

О побѣгѣ зимой нечего было и думать. Рѣдкіе проѣзжающіе “по своей надобности” люди должны были имѣтъ подписанный туруханским отдѣльным приставом открытый лист для полученія на станках лоша­дей, пускаться же в тысячеверстный путь пѣшком или на лыжах при сорокаградусных морозах и частых буранах без возможности ночлега под кровлей и возобновленія запасов пищи было бы самоубійством.

Туруханскій Край был настоящей “тюрьмой без замков и засо­вов”. На нѣкоторых попадавших в этот медвѣжій угол ссыльных невозможность побѣга и полная оторванность от культурной жизни дѣйствовали столь угнетающе, что они кончали самоубійством. Так, напр. осенью 15-го года в Енисеѣ утопился жившій в одной со Сталиным деревнѣ извѣстный большевик Іосиф Дубровинскій.

Сталин, конечно, не покончил бы с собой —
у него нервы всегда были крѣпкіе. Но если бы не случилось войны, ему пришлось бы отбыть в Туруханском Краѣ весь свой пятилѣтній срок ссылки.

Лѣтом 16 г. для пополненія потерь на фронтѣ был объявлен призыв ратников ополченія 2-го разряда. Административные ссыльные, как не лишенные по суду прав состоянія, тоже подлежали при­зыву, и потому Джугашвили был привезен в губернскій город Красно­ярск для медицинскаго освидѣтельствованія. Там я его впервые и встрѣтил, если не измѣняет память, на квартирѣ у А. Г. Шлихтера, извѣстнаго кіевскаго большевика, впослѣдствіи совѣтскаго полпреда в Вѣнѣ и наркома земледѣлія Украинской ССР. Встрѣча эта была ми­молетная. Я только познакомился с Джугашвили и обмѣнялся с ним нѣсколькими незначительными фразами.

Врачи признали Сталина негодным к военной службѣ. Его лѣвая рука была вывихнута в дѣтствѣ, и так как сустав был плохо вправлен, то рука в локтѣ почти не сгибалась. Енисейскій губернатор Гололобов, бывшій депутат 3-ей Государственной Думы и член Союза Русскаго Народа, разрѣшил Джугашвили доканчивать срок ссылки в Ачинскѣ, маленьком уѣздном городкѣ Енисейской губерніи на Сибирской жел. дорогѣ. Там же жил в это время со своей женой Ольгой Давыдовной, се­строй Троцкаго, и Каменев.

Я был тогда членом правленія Енисейскаго Союза Кооперативов, и довольно часто пріѣзжал по дѣлам в Ачинск, гдѣ у Союза было районное отдѣленіе. Во время своих наѣздов я заходил к Каменевым провести с ними вечер. Джугашвили или, как мы к нему в разговорѣ об­ращались, “Осип”, был у них частым гостем. Там то я и познакомился с ним ближе.

Ни в наружности, ни в разговорѣ моего новаго знакомаго не было ничего такого, что могло бы остановить на нем вниманіе. Это был человѣк роста ниже средняго, с нѣсколько деформированным — туловище непропорционально длинное, а ноги короткія, — но крѣпким сложеніем, с темным, покрытым оспинами лицом, с низким лбом, над которым сви­сали густые нечесанные волосы, с закрывающими рот неопрятными усами. Маленькіе темно-каріе, почти черные, глаза угрюмо смотрѣли из под густых бровей на окружающій мір и были совершенно лишены того, добродушно-юмористическаго выраженія, которое так подчерки­вается на теперешних подхалимных портретах диктатора.

По-русски Осип говорил с сильнѣйшим кавказским акцентом, часто останавливаясь, чтобы подобрать нужныя слова. Рѣчь его была лишена всякаго блеска и остроумія, элементарно-трафаретна, односложна. В этом отношеніи контраст с Каменевым, умным, широко образованным, остроумным, любившим и умѣвшим поговорить человѣком, был особенно разителен. Бесѣда с Каменевым была интеллектуальным удовольствіем, и мы проводили часы за самоваром, дѣлясь воспоминаніями, обсуждая новости и обмѣниваясь мнѣніями по вставшим во время войны вопросам внутренней и внѣшней политики.                     

Осип почти не принимал никакого участія в этих бесѣдах, а если изрѣдка и вставлял замѣчаніе, то Каменев его сразу обрывал короткой полу-презрительной фразой. Было очевидно, что сталинскія разсужденія и сужденія он не считал достойными серьезнаго к ним отношенія. ІІослѣ всякаго такого неудачнаго вмѣшательства в общій разговор Сталин опять погружался в мрачное молчаніе и сосредоточенно сосал набитую “самосадкой” (выращиваемый сибирскими крестьянами крѣпчайшій, плохо провяленный, зеленый листовой табак типа махорки), трубку. Ольга Давыдовна, дама тонная и немного капризная, морщи­лась, стонала, чихала, кашляла, протестовала. Сталин на время откла­дывал трубку, а потом снова ее закуривал, наполняя комнату ядовитым дымом, от которого, как у нас шутили, дохли не только мухи, но и кони.

Одна из бесѣд с Каменевым-Сталиным мнѣ особенно хорошо запомнилась. Как-то в срединѣ января 17 года я пріѣхал по кооперативным дѣлам в Ачинск и вечером зашел к Каменевым. Как всегда, Осип со своей трубкой уже сидѣл у чайнаго стола. Разговор скоро перешел на тему о войнѣ, как и чѣм она кончится. Каменев весьма подробно и краснорѣчиво говорил о том, что побѣда нѣмцев обезпечена, что царское правительство в цѣлях предупрежденія революціи, под­земные раскаты которой отражались и в доходящих до Сибири слухах о происходивших в высших правительственных кругах, раздорах, должно будет просить мира, а без Россіи западные союзники долго вы­держать военнаго напряженія не смогут. Америка, по его мнѣнію, должна была сохранять нейтралитет, на котором так хорошо нажива­лись ея капиталисты.

Одержав побѣду, нѣмцы, говорил Каменев, наложат на Англію и Францію огромную контрибуцию и вообще продиктуют такія условія мира, которыя повлекут за собою быстрое и значительное сокращеніе уровня жизни в побѣжденных странах, что создаст в них революционную ситуацію. Сначала во Франціи, потом в Англіи начнется соціальная революція, которая перекинется вскорѣ и в побѣдившую Германію. Что касается Россіи, то в ней может произойти лишь буржуазно-демо­кратическая революція. Потребуется по меньшей мѣрѣ двадцать-тридцаль лѣт для того, чтобы созрѣли условія для соціалистическаго пере­ворота и в Россіи.

Из такого прогноза дальнѣйшаго развитія событій Каменев выводил тактику пораженчества. Русскіе соціалисты, доказывал он, сабо­тируя военныя усилія страны и тѣм содействуя побѣдѣ Германіи над царским режимом, исполняли свой долг по отношенію международнаго пролетаріата. Пораженчество подготовляло почву для соціальной рево­люціи сначала в передовых, капиталистических странах, а потом, по прошествіи извѣстнаго періода, и в болѣе отсталых, в том числѣ и в Россіи.

Я стоял на позиціи оборончества и потому рѣзко возражал Каменеву. Завязался горячій спор. Осип в нем участія почти не принимал. Он тольво кивал головой, одобрительно хмыкал и поддакивал Каменеву, не пытаясь, впрочем, дополнить и развить его аргументы.

Эта моя встрѣча с Каменевым и Сталиным была послѣдней.

Общее впечатлѣніе от личности Сталина, которое я вынес из моих немногих бесѣд с ним, было, как о человѣкѣ, стоявшем по своим интел­лектуальным способностям гораздо ниже средняго уровня “партійнаго работника”. Было совершенно очевидно, что это был человѣк мало-культурный и мало-образованный, примитивный, нахватавшійся вер­хушек знаній из десятикопѣечных соціалистических брошюр или из популярных журнальных статей. Было столь же очевидно, что он был узколобым партійным фанатиком без всякой способности к самостоя­тельному мышленію.

Во всяком случаѣ, от встрѣч со Сталиным у меня не осталось впечатлѣнія, что я познакомился не то что с выдающимся, а даже с чѣм-либо вообще примѣчательным человѣком. Если бы он не достиг своего теперешняго положеція, разговоры с ним вѣроятно совершенно изгладились бы из моей памяти.

Я думаю, что мое вынесенное из встрѣч со Сталиным мнѣніе о нем раздѣляют всѣ, кто сталкивался с ним в до-революціонныя времена. Достаточно хорошо извѣстно, что даже в узких кругах большевицкой партіи до 17-г. Сталин не пользовался ни известностью, ни вліяніем. Человѣк малоинтеллигентный, плохо знавшій по-русски, неспособный к теоретическому мышленію, он не годился на роли партійнаго публи­циста, а ораторскаго таланта у него нѣт и на грош. Не было у него и личнаго обаянія, которое иногда привлекает людей, сталкивающихся с таким обладающим шармом человѣком. Его внѣншость была отталкивающая, его манеры грубы, его отношение к другим людям нахально и цинично. 

В моем архивѣ хранится альбом фютографій, выпущенный в Москвѣ в 21 г. но случаю третьяго конгресса Коминтерна. В этом альбомѣ воспроизведены портреты шестидесяти “творцов и руководи­телей соціалистической революціи”. В числѣ их, кромѣ Ленина и Троцкаго, имѣются Каменев, Зиновьев, Бухарин, Рыков, Дзержинскій, Красин, Крестинскій и многіе другіе. Портрета Сталина нѣт.

Сталин, конечно, прекрасно знал, какого невысокаго мнѣнія были о нем знавшіе его до революціи люди. Не было ли это одним из мотивов, по которым он занялся истребленіем старых большевиков, когда “достиг высшей власти”?

Своего теперешняго положенія Сталин достиг не в силу своих личных выдающихся способностей и талантов. Несомнѣнно, однако, что в его характерѣ есть черты, которыя дѣлают его наиболѣе типичным, даже идеальным, представителем и выразителем коммунистиче­ской философской и соціологической концепціи. Я не сомнѣваюсь в том, что не будь у большевиков Сталина, их диктатура в тѣх формах, которыя она приняла сейчас, не была бы мыслима. Весьма возможно, что она давно бы развалилась или в результатѣ внутрипартийных раз­доров, или под давленіем народных масс.

Со своей точки зрѣнія коммунисты правы, когда они называют Сталина “геніем”.  Всѣ они вмѣстѣ взятые были слишком маленькіе люди для той колоссальной мерзости и подлости, которую завел в Россіи Сталин и которую он намѣревается распространить сейчас на весь мір. Только такому скрытному, коварному, мстительному, разсчетливо- жестокому, лишенному всяких моральных устоев, совѣсти и чести, ту­пому и упрямому человѣку, как он, была по плечу эта гигант­ская задача...  

А. Байкалов.
«Возрожденіе», мартъ-апрѣль 1950 г.
....
Tsar-1998

Въ защиту церковно-славянскаго языка

Все чаще раздаются голоса: пора Церкви перейти на русскій языкъ. Славянскій-молъ устарѣлъ, да и кто его теперь понимаетъ? То ли дѣло будетъ, когда богослуженіе будетъ совершаться на русскомъ языкѣ.

Больно слышать такія слова. Грустно становится за людей, именующихъ себя православными и не знающихъ, не желающихъ знать церковно-славянскаго языка. Темная завѣса скрываетъ отъ нихъ его несравненную красоту, его прозрачныя глубины, его богатство безцѣнное. Могучъ и многообразенъ русскій языкъ, что и говорить, но неизмѣримо красочнѣе, образнѣе древній церковно-славянскій.
Часто и выраженій такихъ русскихъ не найти, (не говоря уже о другихъ языкахъ) чтобы перевести его самоцвѣтныя грани, легко однимъ словомъ, рисующія цѣлый сложный комплексъ понятій или явленій.

Православное служеніе на русскомъ языкѣ потеряло бы значитель­ную часть своего неповторимаго аромата.

Когда передъ взоромъ раскрываются вѣчныя дали, когда немощной души человѣческой касаются волны небесной гармоніи, отблески свѣта невечерняго, можно ли молитву облекать въ слова повседневныя? Можно ли съ Богомъ бесѣдовать на языкѣ житейскомъ, въ каждомъ выраженіи своемъ отвлекающимъ разсѣянный умъ къ дѣламъ суеты… «...Всякое нынѣ житейское отложимъ попеченіе...» Унесемся освобожденнымъ, очищеннымъ отъ земной пыли духомъ къ Царству Духа превѣчнаго...
Значительная доля вины въ томъ, что народъ нашъ не знаетъ церковно-славянскаго языка, ложится на чтецовъ, читающихъ невнятно и торопливо, старающихся другъ передъ другомъ побить рекордъ быстроты, видящихъ въ этомъ особую заслугу. Предстоящіе въ храмѣ начинаютъ разсѣиваться умомъ подъ монотоное журчаніе головокружительно мелькающихъ словъ. А вѣдь каждое изъ этихъ безплодно умирающихъ словъ полно глубокаго смысла, каждое богодухновенно...

Одной изъ первыхъ и важнѣйшихъ задачъ въ дѣлѣ любовнаго вовлеченія народа въ православную богослужебную атмосферу является внятное и вдумчивое уставное чтеніе.

Что церковно-славянекій языкъ непонятенъ, ни для кого не можетъ служить отговоркой его незнанія. Много ли въ немъ словъ, не похожихъ на русскія? — Какихъ нибудь нѣсколько десятковъ. Полюбопытствуй, узнай ихъ значеніе; заучивать ихъ не придется: и такъ въ памяти останутся. Слушай! Читай! Оторвись хоть на краткій часъ отъ суеты земныхъ попеченій и тревогъ, приникни сердцемъ къ древней сокровищницѣ народа нашего. Какая награда ожидаетъ тебя за малый трудъ твой! Раскроется предъ твоимъ изумленнымъ взоромъ несказанная, воистину свѣтозарная красота, если только сохранила душа твоя способность загораться отъ соприкосновенія съ прекраснымъ и истиннымъ. Захватитъ она тебя всего, и не сможешь ты не полюбить славянскаго языка.

«Почаевскіе Листки». № 6. 1947 г
............
Tsar-1998

ТАЙНЫ СВЯТОГО ЛУКИ – Известия 2007 г.

В пятницу делегация Фонда Андрея Первозванного и Центра национальной славы России отправится на Афон, в Свято-Пантелеймонов монастырь за мощами апостола Луки. В субботу святыню (фрагмент кости черепа) доставят в Москву, в храм Христа Спасителя, где ее будет встречать Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. Лука написал не только самое подробное из четырех Евангелий, но и книгу Деяний апостольских. В ней описаны события от Вознесения Христа до 62 года н.э., а также изложены первые церковные установления. Луке также приписывается авторство первых икон образа Богородицы, апостолов Петра и Павла. Накануне важного события "Известия" попытались узнать ответы на "простые" вопросы: кем был святой Лука, как оказался среди учеников Спасителя, когда и как умер?

Откуда родом?
В Житиях святых, изданных в начале XX века, изложенных по книге "Четьи-Минеи" митрополита Димитрия Ростовского утверждается, что родом святой Лука был из сирийского города Антиохия. И был не из евреев. Указание на это есть в одном из посланий апостола Павла, где он отделяет Луку от "сущих от обрезания". Полное имя его было "Лукан" - латинского происхождения. В качестве косвенного подтверждения его римских корней приводится тот факт, что именно в Риме процветала медицина, а святой Лука был врачом. Так его называл апостол Павел. Профессор Петроградской духовной академии Николай Глубоковский подчеркивает, что в тексте Евангелия от Луки виден профессиональный подход - проказа и горячка, от которых исцелял Христос, описаны профессионально, с разделением на различные стадии заболеваний. Глубоковский предполагает, что именно в качестве врача он и был нужен апостолу Павлу в его миссионерских путешествиях.
Однако возникает вопрос - если святой Лука был римлянином или эллином (есть и такая версия), то откуда у него знание иудейских обрядов, на которое обращает внимание тот же Глубоковский? С чего вдруг такой интерес к религии оккупированной страны?

Профессор Московской духовной академии Александр Голубцов в статье "Древнейшие изображения Божией Матери" пишет о святом Луке: "Преданием он признается одним из семидесяти апостолов и, стало быть, евреем по происхождению". 70 апостолов были направлены проповедовать еще при земной жизни самого Христа. Но вот тот же Глубоковский отмечает, что Лука относился "как бы ко второму христианскому поколению, когда ряда "самовидцев" (самого Господа. - "Известия") постепенно уходили". То есть Лука не был "самовидцем"?

Современный церковный историк, преподаватель Московской духовной академии Алексей Светозарский считает, что вопрос о том, принадлежал ли Лука к 70 апостолам, не обсуждается, - почитание евангелиста как одного из них закреплено Церковью литургически. Кем был святой Лука - доподлинно не известно. По словам Светозарского, систематически собирать сведения об апосталах стал лишь в III веке учитель Церкви Ориген. До него этим никто не занимался, никому это было не нужно, поскольку люди жили в ожидании скорого конца света и второго пришествия. В результате информации оказалось немного.

И это действительно так. Даже обстоятельства смерти святого Луки неизвестны. Тот же Глубоковский пишет, что местом его кончины называют Вифанию, Ефес, Патары и Ахайю. Последнее указывается в его житии. В Ахайе были обретены его мощи. Кстати, о мощах. В житие говорится, что, следуя в Антиохию, святой Лука хотел забрать с собой покоившиеся в Севастии мощи Иоанна Предтечи, но местные христиане упросили его этого не делать. Тогда святой Лука взял лишь десницу Иоанна. И не исключено, что именно так возникла традиция разделения мощей.
Григорий Богослов сообщает, что святой Лука принял мученическую смерть, а Никифор Каллист уточняет - апостола повесили на маслине. Но о том, как и почему это произошло, история умалчивает.

Живописец ли Лука?
Вопрос о национальной принадлежности святого Луки носит не праздный характер. Он служит одним из аргументов в дискуссии о том, был ли святой Лука родоначальником иконописи. Уже упомянутый профессор Голубцов указывает, что если он был иудеем, то едва ли мог владеть живописью. Ведь иудеям строго-настрого запрещалось заниматься изобразительным исскуством в силу заповеди: не изображать того, что на земле, над землей, под землей, в воде, - не сотвори себе кумира”. "Допустив согласно с некоторыми древними учителями церкви: Тертуллианом, Иеронимом, Августином и новейшими исследователями Священного Писания, что евангелист Лука был родом из язычников, легко будет выйти из только что указанного затрудения и в значительной мере ослабить силу связанного с ним возражения”, - писал Голубцов.

Житие Луки рассказывает, что по благочестивому желанию первых христиан апостол красками написал образ Богородицы, держащей на руках младенца Иисуса, а потом написал иные иконы Божией Матери и принес их на Ее благоусмотрение: «Она же рассмотрев сии иконы сказала: "Благодать Родившегося от меня и Моя милость с сими иконами да будут». Однако житие умалчивает, где и когда апостол встретился с Богородицей и показал ей иконы. Приходил ли Лука в Иерусалим, где жила Богородица? И если да, то когда? Ведь он все время путешествовал вдали от святого города - сначала с апостолом Павлом, а потом самостоятельно. Следует также отметить, что портретное сходство в современном понимании на этих иконах маловероятно. Ведь согласно Преданию, писал он их спустя 15 лет после Вознесения Господня. Стало быть, Богородице к этому времени было уже около 70 лет, а всякий, кто видел Владимирскую икону Божией Матери, приписываемую святому Луке, может убедиться, что изображена на ней молодая женщина.

Профессор Голубцов, рассматривая вопрос о портретном сходстве, цитирует блаженного Августина: "Мы не знаем лица Девы Марии, от Которой безмужно и нетленно, чудесным образом родился Христос... Верим, что Господь И
исус Христос родился от Девы, имя Которой Мария... Но такое ли лицо было у Марии, какое представляет в уме, когда мы говорим или вспоминаем об этом, мы совсем не знаем и не убеждены. Можно сказать, сохраняя веру: может быть, Она имела такое лицо, может быть, - не такое”. И далее Голубцов рассуждает: "Мы не думаем, чтобы эти слова не имели никакого отношения к изображениям Божией Матери и означали только то, что блаженный Августин от себя и от лица своих современников хотел сказать: ни я, ни они не видали Богородицы, а потому и не знаем, какова Она была лицом. Если бы в церкви Иппонийской в то время, когда жил и управлял ею блаженный Августин (430 г.), существовали и были общеизвестны подлинные, верные до портретности изображения Богоматери, и церковь, как таким, придавала бы им веру, тогда он не мог бы так решительно говорить о незнании им и его современниками лица Божией Матери”.

Однако есть и более серьезная причина, чем все вышеупомянутые причины, усомниться в написании святым Лукой икон. И ее тоже приводит профессор Голубцов: "Более примечательным и малопонятным представляется в данном случае молчание Седьмого Вселенского собора, который в своих свидетельствах об иконопочитании ни одним словом не упомянул об этом весьма важном обстоятельстве. Видно, что собор, тщательно исследовавший и разыскивавший древние известия об иконах в подтверждение православного учения, считал свидетельство об иконе Богоматери евангелиста Луки слабым или вовсе не знал его". Это молчание Вселенского собора не могут объяснить и современные церковные историки. Однако Голубцов, воздвигнув всю эту конструкцию обоснованных сомнений, в своей статье делает абсолютно неожиданный вывод: "Евангелист Лука, по преданию, весьма распространенному, не заключающему в себе чего-либо несообразного и передаваемому многими позднейшими церковными писателями, был знаком с живописным искусством и между прочим исполнил воском и красками икону Божией Матери". Такая вот загадка.

Писатель от Бога
Зато авторство апостола Луки, как евангелиста и дееписателя, под сомнение никто из исследователей не ставит. Но и тут есть любопытные детали. Профессор Глубоковский считает, что и Евангелие, и книгу Деяний апостольских святой Лука писал под диктовку апостола Павла. Дело не только в том, что Лука был его ближайшим сотрудником. Глубоковский отмечает, что в лексическом отношении язык Евангелия близок к словарному запасу писаний самого Павла. Более того, имеются 83 общих слова, захватывающих целые выражения, не обнаруженных в других Евангелиях.
При этом никто из ученых не считает апостола Луку лишь стенографистом апостола Павла. Напротив, отмечают блестящий греческий язык святого Луки, а само Евангелие называют самым подробным. "Дееписатель оказывается создателем апостольской традиции, наряду с евангельскою, а его произведение есть не только действительный исторический труд, но и надежный в множестве своих деталей, удачно дополняющий Павловы послания", - так оценивает книгу Апостольских деяний Глубоковский.

Герой кинематографа
В 1970 году на экран в сериале "Версия полковника Зорина" вышел художественный фильм "Возвращение святого Луки". Полковника, расследовавшего дерзкое похищение полотна голландского живописца XVII века Франса Хальса "Евангелист Лука" играл Всеволод Санаев, а вора-рецидивиста Карабанова - Владислав Дворжецкий. Преступник похитил картину, продал за валюту нечистоплотному иностранцу искусственно состаренную копию и пытался бежать за рубеж, но был пойман. Как утверждают музейщики, фильм достаточно достоверно воспроизводит историю кражи "Евангелиста" из Государственного музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина в 1965 году.

Для советских музеев "Евангелиста Луку" открыла в 1958 году сотрудница Государственного Эрмитажа Ирина Линник. Картина находилась в запасниках Одесского государственного музея Западного и Восточного искусства и числилась среди работ русской школы XIX века. Куплена она была по поручению Екатерины II и вошла в первую опись Эрмитажа, составленную в 1773 году, и в следующую, начатую в 1797 году. В 1812 году император Александр I приказал найти в Эрмитаже полотна для украшения католических церквей Таврической губернии. В число отправленных на юг картин попали "Евангелисты" Хальса. В какой-то момент серия распалась, и в послереволюционные годы в Одессе оказались лишь "Евангелист Лука" и "Евангелист Матфей".

Борис Клин
08.06.2007
http://www.izvestia.ru/jbshestvo/article3105073/index.html
 .......
Tsar-1998

САМОИСПЫТАНІЕ

Въ дѣлѣ душевнаго благоустроенія самое первое, — это: «познай себя», или, что тоже, самоиспытаніе. Какъ же оно устрояется?

Вѣрнѣйшее къ тому средство — сопоставить свою жизнь съ требованіями закона Божія, и при свѣтѣ его осмотрѣть свою внутреннюю храмину. Для сего возьми начертаніе за­повѣдей Божіихъ ветхо- и новозавѣтныхъ и, уединясь, раз­бирай по нимъ дѣла твои, а не то просто размышляй: всегда ли ты держалъ себя какъ должно въ отношеніи къ Господу Богу и въ отношеніи къ ближнимъ; любилъ ли ты Бога, старался ли угождать Ему, проводилъ ли въ богоугожденіи праздники, и посты: всегда ли былъ почтителенъ къ началь­никамъ, пастырямъ, учителямъ, не обидѣлъ ли когда кого, не осквернилъ ли себя плотскимъ грѣхомъ, не соблазнилъ ли кого, не оскорбилъ ли, не оболгалъ ли, не отнесся ли къ кому съ завистію и злорадствомъ? И во все это вдумайся не спѣша, да не разъ, не два, а ежедневно удѣляй по нѣскольку часовъ на точное размышленіе, и никакого дѣла не начинай, не спрося себя, угодно ли оно будетъ Богу? При этомъ, осо­бенно если ты грамотенъ, каждую заповѣдь, каждый грѣхъ старайся разобрать до тонкости.

Вотъ ты читаешь первую заповѣдь: Азъ есмь Господь Богъ твой, да не будутъ тебѣ бози иніи развѣ Мене, — и размышляй: иныхъ боговъ, кромѣ Бога истиннаго, конечно, ты не знаешь; но дѣйствительно ли ты не любишь никого и ничего столько, какъ Бога, никого болѣе Бога не чтишь и не слушаешь, относишься въ Богу съ полнымъ упованіемъ, не ропщешь и никогда не ропталъ на Бога и т. п.

Вторая заповѣдь не велитъ поклоняться идоламъ. Разу­мѣется, ты и не кланяешься имъ. Но не служишь ли ты болѣе мамонѣ, чѣмъ Богу, — своему чреву, своему самолюбію, сильнымъ міра сего до забвенія Бога? Нѣтъ ли у тебя идола въ лицѣ любимой женщины, въ видѣ какого нибудь предмета, напримѣръ, театра и т. п.

Третья заповѣдь гласитъ: не пріемли имени Господа Бога твоего всуе: то есть, напрасно. А ты не употребля­ешь ли имя Божіе то и дѣло въ шуточныхъ разговорахъ и вообще безъ всякаго благоговѣнія? не божишься ли зря? Не говорю ужъ о томъ, когда ты клянешься именемъ Божіимъ во лжу; но когда и въ правду ты божишься, да безъ нужды и изъ-за пустаго дѣла, то и это великій грѣхъ. Вдумайся только: кого ты зовешь въ свидѣтели по дѣлу, которое иногда и вниманія-то не стоитъ? «Вотъ тебѣ Богъ! — Богъ видитъ»;—кри­чишь ты. Другъ мой! А что, если бы Господь Богъ вдругъ и предсталъ тебѣ при этомъ видимо и сказалъ: зачѣмъ Тебѣ Я нуженъ? — что отвѣтилъ бы ты тогда Богу? Не даромъ эта заповѣдь соединена съ угрозою неизбѣжнаго наказанія нару­шителямъ ея. Не очиститъ, сказано, Господь пріемлющаго имя Его всуе (Исх. 20, 7). Небрежное осѣненіе себя крест­нымъ знаменіемъ тоже грѣхъ противъ этой заповѣди; махая рукою или рисуя ею на груди своей какія-то косыя и кри­выя линіи, ты только этимъ бѣса тѣшишь.

Четвертая заповѣдь повелѣваетъ чтить праздничные дни. «Праздники-то я чествую», скажешь ты, и въ доказательство этого сошлешься на то, что въ такіе дни не работаешь. Но кто тебѣ сказалъ, что празднованіе въ томъ лишь и состоитъ, чтобы не работать? Дни праздничные на то, другъ мой, чтобы ты всецѣло проводилъ ихъ въ нарочитой святости: сходилъ бы къ утрени, къ обѣднѣ и къ вечернѣ, совершилъ бы путе­шествіе къ какому-нибудь ближайшему святому мѣсту; дома почиталъ бы какую-нибудь душеполезную книгу, если ты гра­мотенъ; а если нѣтъ, то попросилъ бы почитать человѣка грамотнаго. А ты такъ ли проводишь дни праздничные? Не отдаешь ли ихъ преимущественно пьянству и разгулу? Не идешь ли, вмѣсто храма-то Божія, въ театръ, или въ другое какое- нибудь еще худшее мѣсто?

Пятая заповѣдь гласитъ: Чти отца твоего и матерь твою. При этомъ подними всю твою семейную жизнь, да по­смотри, какъ ты обращался и обращаешься съ родителями, женою, братьями, дѣтьми, прислугой; за тѣмъ перейди къ жизни церковной и общественной: насколько ты благопокоренъ духовному своему отцу, начальству, своему хозяину, насколько исправенъ въ отбываніи государственныхъ повинностей и т. п. Эта заповѣдь преширокая.

Шестую заповѣдь: не убій, ты, пожалуй, готовъ пройти ее задумавшись; не виноватъ — де-скатъ я противъ нея. Ну, еще Богъ знаетъ! Правда, ты никого не зарѣзалъ; но развѣ только дѣломъ можно человѣка-то убить? Бываетъ и слово хуже ножа. Можно сдѣлаться убійцей и вотъ какъ: человѣкъ, примѣромъ, истаиваетъ въ нуждѣ, мучится, рвется изъ всѣхъ силъ, и больной, чуть таская ноги, идетъ на работу; и отъ натуги умеръ. Кто-жь его убійца? По закону Божеско­му — ты. Помоги ты ему, если не самъ, то чрезъ людей — онъ былъ бы живъ.

Заповѣдь седьмая воспрещаетъ всякаго рода плотскую не­чистоту. Сюда же относятся разныя игры и шутки нескром­ные, пѣсни похабныя, страсть къ нарядамъ, подкрашиваніе волосъ, лица, сквернословіе, объяденіе, пьянство и т. п.

Осьмая заповѣдь: не укради. Ты не воръ, — это такъ. Но и всякій обманъ, подлогъ, утайка — тоже воровство. Скажу болѣе: къ разряду воровъ должны быть причислены и всѣ, кто такъ или иначе живетъ на чужой счетъ, нищіе по ре­меслу, тунеядцы, люди промышляющіе легкою наживой, неми­лосердные ростовщики, скупцы всѣхъ родовъ и видовъ, рас­точительные отцы и матери, разоряющіе свои семейства, дѣти растрачивающіе достояніе своихъ родителей, — все это воры.

А противъ девятой заповѣди кто изъ насъ не безотвѣтенъ? Не послушествуй на друга твоего свидѣтельства ложна, говоритъ Господь; а изъ насъ кто не сказалъ ни разу лиш­няго слова про другаго? А двоедушіе, а сплетни, а пересуды? Кто чистъ отъ этихъ пороковъ?

И противъ десятой заповѣди кто чистъ изъ насъ? Кто чуждъ зависти? О, Господи! Аще беззаконія наши назриши, кто постоит»?

Но, положимъ, что вы, воздерживаетесь отъ грѣховъ, вос­прещенныхъ десятью заповѣдями закона ветхозавѣтнаго; а испол­няете ли Евангельскія заповѣди? Заботитесь ли украшать себя Евангельскими добродѣтелями?

Влажени нищіи духомъ, говоритъ Спаситель; а ты ста­раешься ли воспитать въ себѣ чувство смиренія и сознанія собственнаго недостоинства? Влажени плачущіи; а ты умѣешь ли скорбѣть и плакать о грѣхахъ и слабостяхъ своихъ?

Блажени кротціи; а ты кротокъ ли въ обращеніи съ ближними твоими — съ женой, съ дѣтьми, съ прислугой твоей и вообще со всякимъ человѣкомъ? Блажени алчущіи и жаждущіи правды: а ты томишься ли жаждою большей и высшей праведности? Не успокоиваешься ли на праведности фарисей­ской. Пощуся — де-скать два краты въ субботу, десятину даю всего, елико притяжу, дѣлаю такія-то пожертвованія на церковь, на богоугодныя заведенія и, значитъ, святъ есмь человѣкъ... Блажени милостивіи; а ты внимателенъ ли къ нуждамъ ближнихъ своихъ? Подумай — нейдетъ ли и къ тебѣ хоть какая либо часть укора отъ Того, Кто всѣхъ бѣдствую­щихъ называетъ Своею меньшею братіей; взалкахся и не дасте Ми ясти; возжадахся, и не напоисте, стра­ненъ бѣхъ, и не введосте Мене, нагъ, и не одѣясте Мене, въ темницѣ, и не посѣтисте Мене. Блажени чистіи сердцемъ, а ты прилагаешь ли стараніе о чистотѣ твоего сердца, изъ котораго, по словамъ Спасителя, исходятъ вся, помышленія злая? Часто ли обращаешься для этого къ твоему духовному отцу? Блажени миротворцы, а ты заботишься ли объ умиротвореніи враждующихъ между собою? Блажени изгнани правды ради; а ты готовъ ли потерпѣть за правду всякое гоненіе? Такъ ли любишь Господа Іисуса, что за Него хоть сейчасъ на смерть идти? Блажени есте, егда поносятъ вамъ; а тебя не смущаютъ ли, не злятъ ли наговоры, поно­шенія и клеветы людскія? Не стараешься ли ты мстить за то поносителямъ и клеветникамъ твоимъ?

Если на всѣ сіи и подобные тому вопросы ты можешь от­вѣтить: да и нѣтъ, то радуйся и веселись, яко мзда твоя многа на небесѣхъ?

Такъ-то каждому изъ насъ нужно разсматривать жизнь свою, и потомъ рѣшить: что я, какъ, здоровъ иди боленъ душою? Дѣло понятное, что и сдѣлать вдругъ такого само­испытанія нельзя, а нужно поприглядѣться да приглядѣться къ своему внутреннему человѣку. Вотъ для того-то св. Цер­ковію и положено готовящимся къ исповѣди, по крайней мѣрѣ, недѣлю употреблять на подготовку себя къ тому.


Изъ поученій прот. А. Бѣлоцвѣтова.
Благословеніе Обители Св. Пантелеймона, №47, 1901 г.
....
Tsar-1998

Характерныя черты русской монархіи.

Монархическая идея не представляетъ собой какой то отвлеченной догмы, проявляемой во внѣ всегда и вездѣ одинаково. Разныя принципіаль­ныя начала, разныя міропониманія были положены, въ свое время, въ основу различныхъ монархическихъ государствъ, что и опредѣлило раз­личный стиль отдѣльныхъ монархій. Совершенно безспорно, напримѣръ, что восточные деспоты кореннымъ образомъ отличались и отличаются отъ просвѣщенныхъ монархій Запада, которые, въ свою очередь, отличаются одна отъ другой иногда трудно уловимыми отпечатками. Русская монархія, ни въ какой степени не могущая быть сближенной съ азіатскими деспота­ми, стояла въ одномъ ряду со старыми европейскими монархіями, но и отличалась отъ нихъ своей глубокой духовной сущностью, дѣлавшей ее явленіемъ единственнымъ, глубоко своеобразнымъ и столь же глубоко по­ложительнымъ. Стиль и духъ русскаго монархическаго сознанія въ очень многомъ и очень существенно отличался отъ стиля и духа старѣйшихъ европейскихъ монархій, какъ существующихъ, такъ и уже сошедшихъ съ исторической сцены.

Несмотря на свою совершенную исключительность, на всю свою нетипичность и непохожесть ни на одного монарха въ мірѣ, — именно Петръ Великій можетъ быть посчитанъ нами наиболѣе яркимъ выразителемъ тѣхъ идей, которыя одухотворяли русскихъ вѣнценосцевъ до и послѣ него, и которые опредѣлили все то своеобразіе русской монархіи, о которомъ ска­зано выше.

Каждымъ днемъ своей жизни, всеми своими дѣлами, мыслями и слова­ми Великій Петръ, безъ всякихъ уклоненій, съ необыкновенной послѣдова­тельностью — утверждалъ идею служенія русскаго царскаго рода Россіи и русскому народу. “Если я за отечество и за подданныхъ моихъ жизни не жалѣлъ и не жалѣю” говорилъ онъ своему несчастному сыну Царевичу Алексѣю — то неужели пожалѣю тебя? — лучше будь чужой добрый, чѣмъ свой негодный. Можно, исходя изъ моральныхъ и гуманныхъ соображеній, различно и очень отрицательно расцѣнивать странную жестокость, про­явленную Петромъ въ отношеніи своего сына (одинъ Богъ можетъ разсудить эту трагическую тяжбу отца съ сыномъ), — но нельзя не признать того, что Петръ Великій принесъ въ жертву своего сына не изъ-за какихъ- либо личныхъ и тѣмъ болѣе низкихъ побужденій, а исключительно пото­му, что для него не было ничего выше интересовъ его отечества и инте­ресовъ его подданныхъ, а интересы эти, по его убѣжденію, требовали отъ него такой сверхестественной жертвы.

Во время неудачнаго прутскаго похода, окруженный со всей арміей врагомъ и ожидавшій плѣненія, Петръ Великій обратился къ Сенату съ рескриптомъ, содержаніе и духъ котораго съ исключительной яркостью характеризуетъ его пониманіе роли и значенія монарха въ государстѣ. На случай, если онъ очутится въ плѣну, Петръ предписываетъ Сенату слѣдующее: “не должны вы меня почитать царемъ, вашимъ государемъ, и ничего исполнять, что бы до вашихъ рукъ не дошло, хотя бы то было своеручное мое повелѣніе, иокаместь не увидите меня самолично, если я погибну и вы получите вѣрное извѣстіе о моей смерти, то изберите между собой достойнѣшаго моимъ преемникомъ’’.

Эти слова, произнесенныя не въ обстановкѣ величія и славы, а въ моментъ горькаго униженія необыкновенно убѣдительно свидѣтельству­ютъ о томъ, что идея служенія отечеству была для Петра Великаго завѣтной политической заповѣдью и властнымъ велѣніемъ его ума и сердца. Ставя служеніе Россіи превыше всего и служа ей самъ до послѣднихъ дней своей жизни, Петръ заставлялъ служить ей и каждаго изъ своихъ под­данныхъ, расцѣнивая послѣднихъ только съ точки зрѣнія ихъ годности къ такой службѣ и съ точки зрѣнія ихъ готовности жертвовать собой для отечества.

Очень и очень нелегкой была жизнь русскихъ людей во дни Петра. Всѣ, начиная съ Царя и кончая послѣднимъ крестьяниномъ и солдатомъ, несли часто совершенно непосильныя тяготы. Кровью, кровавымъ потомъ, на костяхъ, созидалась тогда Россія “въ бореньяхъ силы напрягая”. И кровь и потъ, и непосильныя жертвы, отъ коихъ не освобождался никто, оправдывались тѣмъ, что Россія, ведшая самостоятельно упорную и тяжелую борьбу за свое мѣсто подъ солнцемъ, въ дни Петра, должна была утвердить себя, во что бы то ни стало, ибо именно тогда, “пришелъ часъ рѣшить судь­бу отечества”.

Совсѣмъ иное положеніе въ то время было въ другихъ государствахъ Европы. Эти государства, защищенныя Россіей съ востока какъ щитомъ, жили въ условіяхъ значительно болѣе спокойныхъ, устойчивыхъ и твер­дыхъ, а потому и психологія ихъ властителей была совершенно иная, чѣмъ у русскихъ царей. Въ то время какъ Петръ Великій, “Россію вздернувъ на дыбы”, долженъ былъ требовать предѣльной жертвенности не только отъ своихъ подданныхъ, но и отъ самаго себя и отъ членовъ царскаго рода, въ Европѣ незадолго до этого прозвучали торжественныя слова блестящаго короля Людовика ХІѴ-го, сказавшаго: “Государство это я”, т. е. утвердившаго принципъ, въ силу коего французскій король былъ поставленъ и выше государства и выше народа, какъ нѣчто самодовлѣющее и самоутверждающее.

Необыкновенный внѣшній блескъ французскаго двора, его пышность, безкрайняя расточительность за счетъ разореннаго и унижаемаго народа, — совершенно заворожили и другихъ вѣнценосцевъ Европы, которые рабски копируя версальскіе порядки и нравы, надолго усвоили эгоистическій, тлетворный и разлагающій духъ Версаля.

Петръ Великій, съ его мозолистыми руками, съ его собственноручно чиненными башмаками и чулками, штопанными руками Екатерины, а главное, съ его взглядомъ на каждаго подданнаго, какъ на такого же слугу отечества, какимъ онъ былъ самъ; съ его оцѣнкой своихъ подданныхъ не по знатности, а по годности — представлялъ собой разительный контрастъ со всѣми тѣми, кто властвовалъ тогда въ Европѣ.

И до Петра и въ его времена, на Руси было и имущественное и обще­ственное неравенство, какъ есть и будетъ оно вездѣ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ было то психологическое національное единство, которое дѣлало весь народъ цѣльнымъ, однороднымъ, соединеннымъ той незримой, но крѣпкой связью, которая, въ духовныхъ глубинахъ, опредѣляла одинаковость міровоззрѣнія Царя Алексѣя Мих., и Патр. Никона, и протопопа Аввакума, боярина его Іоанна, стрѣльца и юродиваго. Очень чувствительныя раны нанесъ Петръ Великій въ своемъ кипѣніи, въ своей нетерпѣливости, — един­ству національнаго сознанія. Недаромъ, неподдѣльной тоской и горечью, звучатъ сложенные въ его время раскольничьи стихи: “пришло времячко гоненія — народился злой антихристъ; въ сію землю онъ вселился, на весь міръ вооружился. Стали его волю творить: усы, бороды стали брить, латинскую одежду носить, трепроклятую воду пить”. — Однако, необык­новенная слитность Петра съ народомъ, взаимное пониманіе, общее съ на­родомъ религіозное чувство, которое, по словамъ С. М. Соловьева, “поды­мало духъ его въ бѣдахъ и не давало заноситься въ счастьи” — являлись порукой тому, что причиненные Петромъ раны зарубцевались бы съ теченіемъ времени, потеряли бы свою остроту, потонувъ въ томъ добрѣ, которое несли съ собой петровскія реформы.

Личность великаго Преобразователя и его преобразованія еще долго будутъ предметомъ страстныхъ споровъ, начатыхъ славянофилами и запад­никами и не оконченныхъ до сей поры. И, если, Пушкинъ, съ геніальнымъ прозрѣніемъ понялъ великую роль Петра, который “не презиралъ страны родной и зналъ ея предназначеніе”, то многіе и сейчасъ склонны всѣ бѣ­ды, выпавшіе на долю русскаго народа, объяснять той великой ломкой, ко­торая была произведена твердой рукой геніальнаго человѣка.

Однако, винить его намъ не въ чемъ. Винить, или скорѣе, пенятъ мы можемъ только на историческую судьбу, которая отдала петровское наслѣдство въ безпомощныя руки его случайныхъ и ничтожныхъ преемниковъ, которые, по своей умственной и нравственной мелкости были не въ состояніи понимать ни руководившую Петромъ идею, ни смыслъ и значеніе его преобразованій. — Служеніе отечеству, глубокая народность, органиче­ское сродство монарха съ народомъ, т. е. все то, что гарантировало плодо­творность петровскихъ дѣяній все это не могло быть понято печаль­ной плеядой ближайшихъ его преемниковъ. Иноземные костюмы, парики, иноземный языкъ, были посчитаны ими за главное, и, съ необыкновенной легкостью, ими были восприняты всѣ отрицательныя стороны, столь чуж­дой Петру, версальской психологіи. Въ немногія десятилѣтія, послѣдовав­шія за преждевременной смертью Петра, самымъ роковымъ образомъ была утеряна драгоцѣннѣйшая черта русской государственной жизни, заклю­чавшаяся въ органическомъ единствѣ всего русскаго народа. Именно въ эти десятилѣтія была забыта основная мысль русской монархіи о монар­хѣ, какъ первомъ слугѣ отечества; именно въ эти десятилѣтія народъ фа­тально пересталъ понимать тѣхъ, кто обратилъ Петербургъ въ мѣсто не­достойной борьбы случайныхъ и ничтожныхъ людей за ихъ низменныя, а порой и постыдныя цѣли. Пигмеи, по мрачной ироніи судьбы, занимав­шіе россійскій престолъ, перестали разсматривать благо Россіи какъ пер­вѣйшую и главнѣйшую цѣль, полагая, въ своей слѣпотѣ, что великая стра­на и великій народъ созданы для удовлетворенія ихъ презрѣнныхъ вожде­лѣній. Освободивъ себя отъ служенія отечеству, они освободили отъ него, не столько формально, сколько психологически, и всѣхъ тѣхъ, отъ кого зависила ихъ судьба, обративъ петербургское общество въ толпу без­принципныхъ честолюбцевъ и своекорыстныхъ искателей фавора, богатствъ, почестей и власти. Именно въ эти годы, въ годы забвенія Петровскихъ за­вѣтовъ, въ годы побѣды версальской идеологіи надъ старозавѣтной русской монархической традиціей, была разорвана живая ткань національнаго един­ства и русское образованное общество пошло по путямъ чуждымъ и вер­ховной власти и народу.

Однако забвеніе и пренебреженіе русской государственной идеи не могло продолжаться долго, ибо иначе Россія неизбѣжно должна была бы погибнуть. Та же историческая судьба, которая выдвинула на историческую сцену ничтожныхъ маріонетокъ, причинившихъ Россіи столько вреда, — вынесла на высоты россійскаго престола незамѣтную нѣмецкую принцессу, которой суждено было, сдѣлавшись великой Императрицей, возродить съ не­обыкновеннымъ блескомъ русскую государственную идею и озарить Россію сказочной славой. Россія, силой своего духа, которому никогда не могутъ противиться иноземцы съ душой и разумомъ, сдѣлала изъ маленькой нѣ­мецкой принцессы Великую русскую Императрицу; переродила ее настоль­ко, что русскіе люди тѣхъ временъ, пренебрегая всѣмъ сомнительнымъ, что было въ судьбѣ и личности Екатерины ІІ-й, не колеблясь признали въ ней законную матушку-царицу, о которой въ торжественныхъ и громопо­добныхъ одахъ пѣлось: «Слався симъ Екатерина! Слався, нѣжная къ намъ мать…»

Какъ бы не относились мы къ личности Императрицы Екатерины, дале­ко небезупречной во многихъ отношеніяхъ, какъ бы мы не осуждали тѣхъ версальскихъ тенденцій, которыя съ особой яркостью проявлялись при ней мы не можемъ пройти мимо того, что названо «екатерининскимъ вѣкомъ» и что съ необычайной силой покорило и поразило воображеніе не только современниковъ, но и послѣдующихъ поколѣній русскихъ людей. Причина такого потрясающаго впечатлѣнія отъ царствованія Екатерины ІІ-й лежитъ именно въ томъ, что она сумѣла, съ необыкновенной выпукло­стью и яркостью въ другомъ стилѣ и другими средствами нежели Петръ, возродить и утвердить Петровскую идею объ отечествѣ. Необыкновенный размахъ государственной дѣятельности великодержавность; грандіоз­ныя и ослѣпительныя цѣли, которыя она поставила передъ русскими людь­ми - все это вызвало необыкновенный взлетъ русскаго національнаго ду­ха, вдохнувъ въ русскія сердца необыкновенную ревность къ пользѣ и славѣ Россійской Имперіи. И если Имнераторъ Петръ І-й понуждалъ русскій народъ на трудъ, подвиги и жертвы силой своей непреклонной во­ли, то Екатерина II-я сдѣлала это иначе, поставивъ передъ русскими людьми такія заманчивыя цѣли, которыя заставили «екатерининскихъ орловъ», въ благородномъ соревнованіи, лететь на встрѣчу славѣ и подвигу, расширяя предѣлы русской земли и утверждая повсемѣстно ея величіе и славу”.

“Мы думаемъ и за славу себѣ вмѣняемъ сказать, что мы сотворены для нашего народа, а не онъ для насъ”, такъ, перекликаясь съ Петромъ Великимъ, говоритъ Великая Императрица въ своемъ наказѣ, данномъ ею Комиссіи для сочиненія новаго уложенія. Въ выполненіи этого прин­ципа у нея, конечно, не было той непреклонной послѣдовательности, того, если можно такъ выразиться, монархическаго аскетизма, которые отличали Петра Великаго; Екатерина ІІ-я былъ человѣкъ совершенно иного ду­ховнаго склада и стиля — нежели Петръ Великій, и личное въ ней гово­рило очень и очень сильно, но, въ своей основѣ, въ своей сокровенной сущ­ности, приведённыя выше слова, возрождающія основное начало русской монархической власти — не только внутренне правдивы, но и во внѣ подтверждены результатами ея необыкновеннаго царствованія. Въ даль­нѣйшемъ, начало это, не только не ослабѣвало, но укрѣплялось съ каждымъ новымъ царствованіемъ, съ необыкновенной рельефностью и силой про­являясь въ дѣятельности послѣднихъ русскихъ императоровъ. Никто луч­ше и полнѣе не формулировалъ ведущаго начала русской монархической мысли, нежели Императоръ Александръ ІІІ-й въ его манифестѣ отъ 29 апрѣля 1881 г., въ которомъ онъ говоритъ: “Въ Возѣ почившій Родитель нашъ пріявъ отъ Бога самодержавную власть на благо ввѣреннаго ему народа, пребылъ вѣренъ до смерти принятому имъ обѣту и кровью запечатлѣлъ великое свое служеніе”, (курсивъ нашъ Г. М.). Въ этихъ словахъ съ предѣльной точностью формулированы начала, на кото­рыхъ зиждилась царская власть въ Россіи: глубокое убѣжденіе русскихъ царей въ томъ, что власть эта ввѣрена имъ Богомъ; что она является не чѣмъ то личнымъ, даннымъ для славы, властолюбія и честолюбія того или иного вѣнценосца, а тяжкой и отвѣтственной, или обѣтомъ и служеніемъ, требующимъ самоотреченія, жертвенности и стойкаго мужества. Такое по­ниманіе сущности царской власти не только не имѣло ничего общаго съ самовосхваляющимъ девизомъ короля — Солнца, но во многомъ отлича­лось и отъ пониманія своего высокого положенія другими европейскими монархами, болѣе близкой къ намъ эпохи.

По свидѣтельству одного мемуариста, въ дни, когда произошло кру­шеніе Германской Имперіи, одинъ изъ приближенныхъ кайзера Вильгель­ма обратился къ послѣднему съ предложеніемъ отправиться на поля сраже­ній и тамъ погибнуть съ честью. “Время красивыхъ жестовъ прошло!” яко бы отвѣтилъ на это импер. Вильгельмъ, и оставивъ свою страну, бѣжалъ въ Голландію. Было ли въ дѣйствительности это такъ, или нѣтъ, ска­зать трудно, но психологически это очень похоже на правду.

Почти въ тоже время, въ послѣдній день 1917 г., всеми покинутый, униженный, и, въ сущности, уже отрѣшенный отъ жизни, послѣдній рус­скій Императоръ, для котораго мысль объ оставленіи имъ отечества была чужда и враждебна, оканчиваетъ послѣднюю запись своего дневника словами: “Господи, спаси Россію!”

Слова эти не были предназначены для исторіи и любованія ими бу­дущихъ поколѣній. Это интимнѣйшее и, тѣмъ болѣе, драгоцѣнное исповѣ­даніе чистаго сердца, въ которомъ какъ въ фокусѣ, сосредоточилось то, что составляетъ глубокую духовную сущность русскаго монархическаго сознанія.

Произшедшій послѣ смерти Петра Великаго кризисъ государствен­ной власти, какъ мы видѣли, не безъ большихъ усилій, былъ преодоленъ верховными носителями этой власти. Олицетворенная Петромъ Великимъ русская національная идея общаго служенія Россіи возродилась съ не­обычайной силой, достигнувъ своего предѣльнаго напряженія въ формахъ величавыхъ и трагическихъ, облекшихъ жизнь и судьбу Императора Ни­колая ІІ-го.

Русское образованное общество, въ разныхъ его отвѣтвленіяхъ, пре­одолѣть своего кризиса не смогло. Та часть этого общества, которая позже получила названіе интеллигенціи, въ рѣшающій періодъ перехода отъ чисто московскаго міровоззрѣнія къ европейскому, вслѣдствіе своей не­зрѣлости, не смогло органически слить въ своемъ сознаніи національное съ европейскимъ, и, пойдя по пути космополитическаго, арелигіознаго и національнаго вольтерьянства въ широкомъ смыслѣ этого слова, роковымъ образомъ - идейно оторвалось и отъ государственной власти и отъ на­рода, переставшаго понимать тѣхъ, кого онъ назвалъ “барами”.

Другая часть русскаго образованнаго общества, внѣшне близкая къ престолу аристократія (рѣчь идетъ, конечно, не объ отдѣльныхъ до- стойнѣшихъ ея представителяхъ и не о лучшемъ меньшинствѣ, а о тѣхъ, кого можно назвать аристократическимъ плебсомъ), впитала въ себѣ разлагающіе соки того, что можно назвать версальской психологіей, осно­ванной на сословномъ эгоизмѣ и на порочномъ сознаніи своего мнимаго превосходства надъ всѣми нижестоящими классами общества. Это были въ своей массѣ, люди “толпою жадною стоящіе у трона”, тѣ, о которыхъ усталый и разочарованный импер. Александръ Благословенный сказалъ однажды: “Меня окружаютъ эгоисты, которые пренебрегаютъ добромъ и интересами государства, заботясь лишь о выгодахъ и своемъ повышеніи”, тѣ которые съ такой преступной легкостью отшатнулись отъ Государя Николая Александровича въ трагическіе дни его отреченія. Въ книгѣ С. Позднышева “Распни его”, дается красочный образъ свитскаго генерала, который получивъ, въ первые дни революціи, приказъ идти на революці­онный митингъ, дрожащими руками и съ налившимся кровью лицомъ съ усиліями счищаетъ перочиннымъ ножомъ золотую вязь царскаго вензеля со своихъ погонъ. “Михайловъ, помоги мнѣ обратился онъ къ старшему преображенцу-курьеру. “Никакъ нѣтъ, Ваше Превосходительство, не могу, увольте. Никогда это дѣлать не согласенъ. Не дай Богъ и смотрѣть”.

Этотъ свитскій генералъ исключительно символиченъ; онъ олицетво­рилъ собой тотъ царедворческій нигилизмъ, которымъ была заражена, коне­чно не вся, но очень значительная часть русской аристократіи.

Такое катастрофическое идейное расхожденіе между, одухотворенной высокими побужденіями, русской верховной властью и ведущими слоями русскаго образованнаго общества, привело къ тому, что послѣдній Госу­дарь оказался духовно изолированнымъ, оказался въ томъ страшномъ одиночествѣ, которое дало ему горькое право сказать о трусости и измѣнѣ, внезапно открывшихся передъ его глазами.

Вѣрность Россіи и тѣмъ національнымъ принципамъ, на которыхъ она созидалась и зиждилась, была сохранена въ полной мѣрѣ, именно толь­ко русской монархической властью. Въ этомъ ея величайшая историческая заслуга, въ этомъ ея оправданіе; въ этомъ заключена непревзойденная цѣнность ея духа.

Только тогда, когда это станетъ яснымъ для всѣхъ; когда русскій народъ въ цѣломъ усвоитъ высокіе идеалы, указанные ему его почившими монархами, когда онъ пойметъ сердцемъ “славу и добро” ими сдѣланныя —  только тогда наступятъ сроки воскресенія и возрожденія Россіи.

Г. В. Мѣсняевъ.

Православный Русскій Календарь, 1953, стр. 158-164. Jordanville.
 .........
Tsar-1998

« Читайте Пушкина и Евангелие!»

 Начать эту главу хотел бы с воспоминания детства. Сколько раз тогда и позже, в течение многих лет, приходилось наблюдать, как поминают усопшего. В тща­тельно убранной квартире или небольшом бакинском дво­рике, выметенном и политом из шланга, а то и в огромной брезентовой военной палатке на случай непогоды сидят мужчины всех возрастов и внимательно слушают муллу, который долго (тогда казалось бесконечно долго) размерен­ным речитативом читает на арабском языке суру из Корана. Женщины находятся в другом помещении, но и там проис­ходит подобное. Мужчины только что вернулись с кладби­ща: все устали, голодны, из-за жары очень хочется пить, но никто не шелохнется. И чай, и поминальная трапеза будут потом - сейчас же все посвящено только одному.

Многих из этих людей я хорошо знаю: это соседи по дому и улице, здесь же мои ныне покойные папа, дядя, дед. Пора­зительно то, что никто из присутствующих вообще не знает арабского языка! Несколько человек откровенные атеисты, не исключено, что таковым был и сам усопший. Но как стро­ги позы слушающих, как почтительно склонены их головы, как сосредоточены люди. Это происходит, как мне кажется, еще и оттого, что они стремятся уловить в убаюкивающем речитативе чужой речи знакомые слова, а таковые пусть из­редка, но все же встречаются. И это подспудное стремление людей хоть к какому-то осмыслению происходящего так по­нятно, так естественно. Но, повторяю, - ни звука, ни лиш­него жеста: такова сила традиции, глубокого уважения к предкам.

Collapse )
Tsar-1998

А. С. Хомяковъ и его богословскіе взгляды.

Когда въ 1860 году, 25 сентября, въ день преп. Сергія Радонеж­скаго, въ селѣ Ивановскомъ Смоленской губерніи, скончался А. С. Хомяковъ, событіе это прошло въ Россіи почти незамѣченымъ. Его хоронили въ Москвѣ, на кладбищѣ Данилова монастыря. За гро­бомъ его шла лишь небольшая кучка людей. Нигдѣ не служили оф­фиціальныхъ панихидъ. На панихидѣ въ Вѣнской Посольской церк­ви, отслуженной по иниціативѣ братьевъ Самариныхъ, было много представителей славянъ, были католики и уніаты, но не было ни од­ного чиновника Посольства. Управляющій Посольствомъ даже за­претилъ имъ присутствовать на панихидѣ, считая ее неумѣстной де­монстраціей.

Великіе и оригинальные проповѣдники истины часто бываютъ непоняты своими современниками. Новая форма выраженія древняго ученія Церкви, новый подходъ къ обличенію ереси, новое освѣщеніе русскихъ національныхъ началъ и практическіе изъ нихъ выводы, — многимъ показались чѣмъ-то колеблющимъ основы. Пророки въ своемъ отечествѣ нерѣдко получаютъ признаніе только послѣ своей смерти.
Такова же была и судьба А. С. Хомякова.

Если въ ближайшіе дни послѣ его кончины русское общество едва замѣтило, кого оно утратило, то уже черезъ нѣсколько мѣсяцевъ имя его и его значеніе стали шире извѣстны изъ посвященнаго ему выпуска журнала «Русская Бесѣда». Въ ней былъ помѣщенъ рядъ статей его друзей и сотрудниковъ съ оцѣнкой его разнообразныхъ трудовъ и съ цѣнными біографическими данными. Въ сущности, эти статьи долгое время были почти единственнымъ источникомъ для по­слѣдующихъ его біографическихъ очерковъ. Ими широко пользовал­ся авторъ большого сочиненія о Хомяковѣ проф. Завитневичъ, [1] который, однако, далеко не исчерпалъ всѣхъ источниковъ, на что справедливо указалъ въ своей обширной критикѣ проф. прот. П. Флоренскій. [2] И, какъ ни странно, едва ли не лучшее изслѣдованіе о Хомяковѣ написано было уже послѣ Завитневича, французомъ, католическимъ аббатомъ Грасіэ. [3]
Но не напрасно Спаситель сказалъ Своимъ ученикамъ: «Вы свѣтъ міру. Не можетъ укрыться городъ, стоящій вверху горы» (Мѳ. 5, 14).

Когда начали выходить изъ печати сочиненія Хомякова (ранѣе или не пропущенныя цензурой или, для не знавшихъ его близко, не связанныя съ его именемъ, какъ не подписанныя имъ), то многіе стали понимать, что онъ былъ именно такимъ градомъ Христовымъ на верху горы, до времени скрытымъ отъ глазъ наноснымъ туманомъ предвзятыхъ понятій и формъ.

Тѣ, кто хорошо знали Хомякова и его труды, понимали, что всеобщее признаніе его значенія есть дѣло времени: И. С. Аксаковъ, вскорѣ послѣ его смерти, писалъ графинѣ Блудовой: «Мудрецъ съ младенческой простотой души, аскетъ, постоянно одаренный свя­тымъ веселіемъ души, поэтъ, философъ, пророкъ, учитель Церкви, Хомяковъ, какъ и въ порядкѣ вещей, былъ при жизни оцѣненъ очень немногими, но значеніе его будетъ рости съ каждымъ годомъ. Его слово еще звучитъ, несется черезъ современныя поколѣнія къ поко­лѣніямъ грядущимъ».

Да. Это слово съ годами пріобрѣтало все большую силу, распро­странялось все шире и шире. Теперь, черезъ полтораста лѣтъ послѣ его рожденія и 94 года послѣ его кончины, слово Хомякова звучитъ все громче и убѣдительнѣе. Его главные труды, труды богословскіе, не устарѣли, а сохраняютъ свѣжесть и силу, присущую твореніямъ, вѣщающимъ вѣчную истину.

Я не буду долго останавливаться на одной изъ причинъ, дѣ­лавшихъ слово Хомякова столь вѣскимъ. Я имѣю въ виду его эн­циклопедическія дарованія. Всѣ біографы Хомякова съ изумленіемъ останавливаются передъ его многосторонностью. Кандидатъ матема­тическихъ наукъ Московскаго Университета, историкъ и филологъ, во время поѣздки по имѣніямъ составившій напечатанный въ Из­вѣстіяхъ Академіи Наукъ сравнительный словарь болѣе тысячи сан­скритскихъ словъ, знатокъ нѣсколькихъ древнихъ и новыхъ языковъ, отличавшійся въ бояхъ кавалеристъ, механикъ-изобрѣтатель, рачи­тельный и успѣшный сельскій хозяинъ, изслѣдователь вопросовъ пра­ва и народнаго хозяйства, философъ и поэтъ, а больше всего бого­словъ и христіанинъ, Хомяковъ съ молодыхъ лѣтъ поражалъ своихъ друзей тѣмъ, что въ каждой изъ этихъ областей онъ проявлялъ се­бя не диллетантомъ, а проникалъ въ самую глубину, каждаго вопро­са, высказывая новыя и неожиданныя мысли.

Его умъ отличался невѣроятной самостоятельностью, и онъ не боялся выступать въ защиту истины противъ большинства, хотя бы и оставаясь въ видимомъ одиночествѣ.

Когда Хомяковъ появился въ московскихъ кружкахъ сороковыхъ годовъ, то не только будущіе западники, но и такіе столпы будущаго славянофильства, какъ Юрій Самаринъ и братья Кирѣевскіе, находи­лись подъ вліяніемъ модной тогда философіи Гегеля. Еще въ 1842 г., работая надъ диссертаціей о Стефанѣ Яворскомъ, Юрій Самаринъ приходилъ къ странному заключенію, что «Православіе явится тѣмъ, чѣмъ оно можетъ быть, и восторжествуетъ только тогда, когда его оправдаетъ наука, что вопросъ о Церкви зависитъ отъ вопроса фило­софскаго и что участь Церкви неразрывно связана съ участью Геге­ля». Вѣроятно, Самарину позднѣе было бы стыдно перечитывать эти строки. Я привожу ихъ только для того, чтобы показать, какое силь­ное вліяніе оказывала нехристіанская западная философія на лучшіе умы русскихъ людей, соприкоснувшихся съ иностранной мыслью и наукой.

По свидѣтельству участниковъ этихъ собраній, Хомяковъ одинъ не поддавался вліянію Гегеля. Только у него одного уже были впол­нѣ сложившіяся православныя убѣжденія. Затѣмъ убѣжденія его пе­решли къ другимъ и образовался т. н. кружокъ славянофиловъ.

Какъ у него сложились эти убѣжденія? Прежде всего надо при­писать ихъ вліянію семьи. Самъ Хомяковъ писалъ о себѣ: «Я былъ воспитанъ въ благочестивой семьѣ и никогда не стыдился строгаго соблюденія обрядовъ Церкви» (3-ье письмо къ Пальмеру). Но въ тогдашнемъ свѣтскомъ обществѣ, увлеченномъ западными вліяніями, семья Хомяковыхъ въ этомъ отношеніи была нѣкоторымъ исключе­ніемъ. Въ томъ же письмѣ Пальмеру Хомяковъ писалъ: «Не сомнѣ­вайтесь въ силѣ Православія. Хотя я еще не старъ, но помню то вре­мя, когда въ обществѣ оно было предметомъ глумленія и явнаго презрѣнія». Онъ говорилъ, что строгое соблюденіе церковныхъ уста­вовъ навлекало на него «то названіе лицемѣра, то подозрѣніе въ тай­ной приверженности къ Латинской Церкви; въ то время никто не допускалъ соединенія Православныхъ убѣжденій съ просвѣщеніемъ» (тамъ-же).

Хомяковъ очень рано почувствовалъ, что принадлежитъ въ об­ществѣ къ исповѣдническому меньшинству. Когда въ 1815 г. семья Хомяковыхъ должна была пріѣхать въ Петербургъ, потому что ихъ Московскій домъ сгорѣлъ, то новое мѣсто произвело на мальчиковъ Хомяковыхъ (Алексѣя и его старшаго брата Ѳеодора) странное впечатлѣніе. Имъ показалось, что ихъ привезли въ языческій городъ, гдѣ ихъ будутъ заставлять перемѣнять вѣру, и они рѣшили между со­бою, что не согласятся на это, что бы имъ ни угрожало.

Простой вѣрующій народъ былъ духовно ближе Хомяковымъ, чѣмъ проникнутая западной культурой аристократія. Тамъ религіозность въ то время господствовала въ духѣ интерконфессіональнаго Священнаго Союза. Не могла Хомякову помочь въ уясненіи его православнаго міровоззрѣнія и наша богословская наука того вре­мени.

Православіе блюлось вѣрующимъ, но чуждымъ научной форму­лировки своей вѣры народомъ, въ монастыряхъ съ учениками Паисія Величковскаго, въ Саровской Пустыни, однимъ словомъ, тамъ, гдѣ истинамъ вѣры научались не въ богословской школѣ, а въ твореніяхъ св. Отцовъ и въ православномъ бытѣ.

Надо полагать, что если молодой Хомяковъ полюбилъ этотъ бытъ и пріобрѣлъ свои православныя воззрѣнія изъ пріобщенія къ жизни Церкви, то этимъ онъ болѣе всего обязанъ своей матери, Ма­ріи Алексѣевнѣ, рожденной Кирѣевской. Отецъ его врядъ ли могъ имѣть на него такое вліяніе. Онъ былъ человѣкъ образованный и начитанный, но не лишенный легкомыслія и, въ частности, увлекав­шійся азартной карточной игрой. Руководство ходомъ семейной жизни было въ рукахъ Маріи Алексѣевны, совмѣщавшей глубокія православныя воззрѣнія съ твердымъ и властнымъ характеромъ. Упо­мяну, между прочимъ, что она была большой почитательницей преп. Серафима Саровскаго. Самъ Хомяковъ писалъ Пальмеру, что матери онъ обязанъ и своимъ направленіемъ и неуклонностью въ этомъ на­правленіи.

Мнѣ невозможно сейчасъ дать сколько-нибудь полный біографи­ческій очеркъ Хомякова. Внѣшне біографія его, впрочемъ, не содер­житъ особенно замѣчательныхъ событій. Однако, всетаки надо кратко ея коснуться.
Закончивъ образованіе въ Москвѣ со званіемъ кандидата матема­тическихъ наукъ, Хомяковъ поступилъ въ кирасирскій полкъ, сто­явшій на югѣ, но скоро перешелъ въ Петербургъ, въ Конную Гвар­дію. Онъ находился тамъ передъ самымъ декабрьскимъ бунтомъ, ни въ какой мѣрѣ не раздѣляя взглядовъ декабристовъ, съ которыми, конечно, встрѣчался и не мало спорилъ. Въ декабрѣ 1825 г. онъ нахо­дился въ Парижѣ, а о бунтѣ получилъ подробное и правдивое пись­мо отъ своего отца. Въ Петербургѣ, въ свободное отъ службы время, Хомяковъ занимался расширеніемъ своихъ знаній, посѣщая библі­отеки, музеи и разные кружки.

Петербургская жизнь и даже париж­ская нисколько не отразились на его православномъ бытѣ. Гдѣ бы онъ ни находился, онъ строго соблюдалъ всѣ церковные посты. Про­ведя два года въ поѣздкѣ по разнымъ странамъ, Хомяковъ въ 1827 г. вернулся въ Петербургъ, гдѣ былъ постояннымъ участникомъ со­браній у Одоевскаго и Карамзиной, защищая православные русскіе взгляды отъ западниковъ. Когда началась война съ Турціей, онъ въ 1828 г,
постудилъ въ Бѣлорусскій гусарскій полкъ и отличился въ бояхъ. Послѣ окончанія войны Хомяковъ вышелъ въ отставку и про­живалъ частью въ имѣніяхъ, частью въ Москвѣ.

32-хъ лѣтъ отъ роду Хомяковъ женился на Екатеринѣ Мих. Язы­ковой, сестрѣ поэта. Шестнадцать лѣтъ жизни съ нею были самыми счастливыми для Хомякова. Ея кончина его глубоко поразила. Когда Хомяковъ писалъ о бракѣ, что для «мужа его подруга не просто одна изъ женщинъ, но жена, ея сожитель не просто одинъ изъ мужчинъ, но мужъ» и что «для нихъ обоихъ остальной родъ человѣческій не имѣетъ пола», [4] то онъ говорилъ какъ бы изъ опыта своего собствен­наго подлинно-христіанскаго брака. Этому браку у него предшест­вовала чистая жизнь дѣвственника, беречь которую учила его его мать. Когда Хомяковъ былъ юношей, она однажды призвала его и его брата Ѳеодора, говорила имъ о важности соблюденія седьмой заповѣди, такъ легко нарушавшейся въ ихъ обществѣ мужчинами, и сказала имъ, что проклянетъ ихъ, если они впадутъ въ грѣхъ любо­дѣянія.

Кончина жены, Екатерины Михайловны, послужила поводомъ для замѣчательнаго разговора Ал. Степ, съ Самаринымъ, долго оста­вавшагося незамѣченнымъ его біографами. Я не буду приводить его цѣликомъ, но только хочу сказать, что въ немъ Хомяковъ говорилъ о двухъ случаяхъ своего молитвеннаго опыта, когда Господь посылалъ ему сначала достиженіе какой-то особой духовной высоты, а затѣмъ низводилъ его внизъ, давая ему видѣть всѣ свои грѣхи. Хомяковъ ни­кого не посвящалъ въ свою внутреннюю жизнь и пріоткрылъ ее толь­ко въ этотъ разъ Юрію Самарину. Онъ ревниво оберегалъ сокровище своихъ молитвенныхъ подвиговъ. Тотъ же Самаринъ разсказываетъ, какъ ночуя съ Хомяковымъ въ одной комнатѣ, онъ былъ неволь­нымъ свидѣтелемъ его ночной молитвы до утра, которая, какъ ска­залъ ему человѣкъ, всюду его сопровождавшій, повторялась почти каждую ночь. По словамъ Бартенева эта ночная молитва однажды спасла Хомяковскую усадьбу отъ ограбленія. Воры не рѣшались проникнуть въ домъ, ибо въ одной комнатѣ горѣла свѣча. Они видѣ­ли въ окно, что кто-то стоитъ на молитвѣ, и молитва этого человѣка, т.е. Хомякова, продолжалась до утра, когда воры были схвачены проснувшимися слугами.

Разсказывая о ночной молитвѣ и слезахъ Хомякова, Самаринъ замѣчаетъ: «На другой день онъ вышелъ къ намъ веселый, бодрый, съ обычнымъ добродушнымъ своимъ смѣхомъ».

Веселость, добродушный смѣхъ надъ самимъ собою, желаніе видѣть то доброе, что есть въ каждомъ человѣкѣ, высокое пониманіе человѣческаго достоинства и подлинной свободы, пріобрѣтаемой познаніемъ истины, — привлекали къ Хомякову сердца людей. Онъ не былъ отвлеченнымъ мыслителемъ, и его проповѣдь любви, какъ ос­новы Христіанства и Церкви, не была только интеллектуальной и теоретической, но была проявленіемъ его внутренняго содержанія. Изъ заповѣди любви вытекали и историческія воззрѣнія Хомякова и его соціальныя и государственныя убѣжденія, его хлопоты объ освобожденіи крестьянъ и его мѣропріятія по переведенію своихъ крестьянъ на оброкъ, т.е. фактическое ихъ освобожденіе задолго до изданія манифеста Императора Александра II.

Хомяковъ живо чувствовалъ, что принадлежа къ Церкви, онъ принадлежитъ къ Тѣлу Христову, къ роду избранному, выдѣленному изъ остального человѣчества, къ особому благодатному организму. Онъ ничѣмъ такъ не дорожилъ, какъ своей принадлежностью къ этому тѣлу, и больше всего боялся въ чемъ бы то ни было, въ ученіи или жизни, отдѣлиться отъ Церкви. Онъ часто упрекалъ себя въ лѣ­ни, но на самомъ дѣлѣ былъ натурой дѣятельной, стремившейся пре­творять слово въ дѣло. И мысль его была одновременно и смѣлой и смиренной.

Смѣлой потому что у него была непоколебимая вѣра въ силу истины. Смиренной потому, что онъ зналъ, что истина эта принадле­житъ не ему, что она не есть домыслъ его глубокаго ума и блестящаго таланта, а принадлежитъ Церкви. Онъ зналъ и исповѣдовалъ, что она открыта ему Богомъ въ Церкви въ мѣру его пріобщенія къ ея благодатной жизни. И проповѣдуя истину Св. Церкви, Хомяковъ искалъ ее не столько въ сочиненіяхъ ученыхъ богослововъ того вре­мени, сколько въ первоисточникахъ: въ Словѣ Божіемъ, непосред­ственно въ ученіи Свв. Отцовъ, въ преданіи церкви, въ ея богослуже­ніи и молитвѣ.

Совершенно особый даръ синтеза, проникновеніе въ самую глу­бину всякаго вопроса и широта ума и образованія дали возможность Хомякову оригинально, по новому подойти къ ряду вопросовъ. Въ существующемъ раздѣленіи между Востокомъ и Западомъ онъ уви­дѣлъ то, чего до него не замѣчали православные полемисты. До него полемика съ Католичествомъ и Протестантствомъ шла на почвѣ только ихъ собственныхъ понятій. Хомяковъ оторвался отъ этого уровня, онъ показалъ ихъ заблужденія, какъ они виднѣются сверху, изъ лона Единой Святой, Соборной и Апостольской Церкви.

Хомяковъ показалъ, что, какъ въ Католичествѣ, такъ и въ Протестантствѣ лежитъ въ основѣ одинъ и тотъ же грѣхъ противъ любви и единства. Отдѣленіе Рима произошло на почвѣ мѣстной гордости. Но частное мнѣніе, безразлично личное или областное, присвоившее себѣ въ области Вселенской Церкви право на самостоятельное рѣше­ніе догматическаго вопроса, заключало въ себѣ постановку и узако­неніе Протестантства, т.е. «свободы изслѣдованія, оторванной отъ живого преданія о единствѣ, основанномъ на взаимной любви (Т. II, стр. 50).

Очень ярко обрисовываетъ Хомяковъ и отдѣленіе Запада отъ Православнаго Востока и плоды этого отдѣленія. Онъ высказываетъ горькія для Запада истины, онъ ставитъ вопросы прямо и остро. Но за этой остротой и иногда даже ироніей, виднѣется любовь къ отдѣ­лившимся и искренняя скорбь о томъ, что они поддались заблужде­ніямъ. Поэтому его брошюры и соглашались печатать издательства, принадлежавшія лицамъ Западныхъ исповѣданій. Протестантскіе из­датели выражали уваженіе къ православному автору за честность его мысли въ полемикѣ съ ихъ ученіемъ.

Дѣйствительно, критика Западныхъ началъ у Хомякова отнюдь не была односторонней или продиктованной недоброжелательно­стью. Напротивъ, сила его полемики съ Западными богословами въ значительной степени опредѣлялась именно тѣмъ, что онъ отдавалъ должное тому доброму, что еще сохранялось у Западныхъ народовъ. Доброжелательность и справедливость придаютъ особую силу Хомяковской критикѣ.

Хомяковъ хорошо зналъ исторію и жизнь Запада и, по чуткости своей ко всякой правдѣ, ясно видѣлъ, что Православіе, нѣкогда быв­шее достояніемъ и Западнаго міра, оставило въ немъ не мало своихъ благодатныхъ слѣдовъ. Православіе когда то процвѣтало тамъ, и въ этомъ смыслѣ Хомяковъ назвалъ Западъ, въ своемъ стихотвореній «Мечта», страной святыхъ чудесъ. Давая Западу такое названіе, Хо­мяковъ отмѣтилъ, что чудеса эти относятся къ далекому прошлому, а теперь:

«Свѣтила прежнія блѣднѣютъ, догорая,
И звѣзды лучшія срываются съ небесъ.»

Наблюдая борьбу между Католичествомъ и Протестантизмомъ, Хомяковъ находилъ ихъ обоихъ сильными въ нападеніи другъ на друга и слабыми въ защитѣ и полагалъ, что въ результатѣ — поле битвы останется за невѣріемъ.

Первопричину отдѣленія Рима Хомяковъ, какъ я сказалъ, ви­дитъ въ искушеніи гордости, вслѣдствіе наслѣдія и сохранившагося вліянія вѣковъ языческой Имперіи. Римская гордость и юридическое мышленіе не могли ужиться въ царствѣ любви и смиренія, на кото­рыхъ зиждется внутреннее единство Церкви. Въ Римѣ «единый, жи­вой законъ единенія въ Богѣ вытѣсненъ былъ частными законами, носящими на себѣ отпечатокъ утилитаризма и юридическихъ отно­шеній» (Т. II, стр. 52). Право рѣшенія или, точнѣе, вынесенія опре­дѣленій по догматическимъ вопросамъ, принадлежащее всей Вселен­ской Церкви, было перенесено Римомъ на одну его область. «Моно­полія боговдохновенности» была пріурочена къ одному престолу, древнѣйшему изъ всѣхъ на Западѣ и наиболѣе чтимому во вселенной. Авторитетъ Папы, заступившій мѣсто Вселенской непогрѣши­мости, былъ авторитетъ внѣшній» (Т. II, стр. 51).

Хомяковъ очень настойчиво говорилъ о томъ, что Церковь, какъ ее исповѣдуетъ Православіе, не можетъ быть названа авторитетомъ. Авторитетъ есть нѣчто для насъ внѣшнее. Церковь же для христіани­на не авторитетъ, а истина «и въ то же время жизнь христіанина, внутренняя жизнь его» (тамъ-же). Христіанинъ вѣруетъ такъ, какъ учитъ Церковь не потому только, что онъ довѣряетъ ея представи­телямъ, а потому что онъ самъ живетъ этой жизнью. Ересь появляет­ся, когда человѣкъ отдѣляется отъ этой жизни или хочетъ направить ее по своему усмотрѣнію.

Вѣра, по Хомякову, «не есть актъ одной познавательной способ­ности, отрѣшенной отъ другихъ, но актъ всѣхъ силъ разума, охвачен­наго и плѣненнаго до послѣдней его глубины живою истиною откро­веннаго факта. Вѣра не только мыслится и чувствуется, но, т. ск., и мыслится и чувствуется вмѣстѣ, словомъ, — она не одно познаніе, но познаніе и жизнь» (Т. II, стр. 61). Поэтому «процессъ изслѣдованія въ примѣненіи его къ вопросамъ вѣры, отъ нея же заимствуетъ су­щественное ея свойство и всецѣло отличается отъ изслѣдованія въ обычномъ значеніи этого слова» (тамъ-же). «Исходное начало тако­го изслѣдованія — въ смиренномъ признаніи собственной немощи. Иначе, говоритъ Хомяковъ, быть не можетъ, ибо тѣнь грѣха содер­житъ уже въ себѣ возможность заблужденія, а возможность перехо­дитъ въ неизбѣжность, когда человѣкъ безусловно довѣряется соб­ственнымъ своимъ силамъ или дарамъ благодати, лично ему ниспо­сланнымъ» (тамъ-же, стр. 62). Истина лишь тамъ, «гдѣ безпорная святость, т.е. въ цѣлости воселенской Церкви, которая есть проявле­ніе Духа Божіяго въ человѣчествѣ» (тамъ-же, стр. 63).

Когда Хомяковъ говоритъ о «цѣлости Вселенской Церкви», онъ имѣетъ въ виду не совокупность вѣрующихъ, живущихъ, въ данный періодъ на землѣ, а подлинно всю Церковь, какъ Тѣло Христово, возглавленное Самимъ Христомъ и обнимающее всѣхъ отъ вѣка прі­общенныхъ къ нему. Это упускали изъ виду нѣкоторые православ­ные критики Хомякова, которымъ казалось, что когда онъ говоритъ о согласіи всей Церкви, необходимомъ для признанія какого-либо ученія догматомъ, то онъ подразумѣвалъ согласіе Соборовъ изъ жи­вущихъ на землѣ христіанъ. Если въ отдѣльныхъ случаяхъ его выра­женія могли дать поводъ для такого пониманія, то только будучи вырваны изъ его сочиненій внѣ связи со всей его стройной концеп­ціей Церкви.

Единеніе и единомысліе со всею Церковью въ указанномъ выше широкомъ смыслѣ невозможно достигнуть однимъ разумомъ. Чело­вѣкъ неизбѣжно отдѣляется отъ этого тѣла Церкви, когда полагается на разумъ. Тогда онъ впадаетъ въ раціонализмъ, который Хомяковъ находитъ какъ у Рима, такъ и у Протестантизма. Римлянинъ при­своилъ раціонализму областного мнѣнія права, принадлежащія толь­ко вдохновенію Вселенской Церкви, а Протестантъ-реформатъ поста­вилъ независимость личнаго мнѣнія выше святости вселенской вѣры.

Значеніе отдѣленія Рима и послѣдующихъ протестантскихъ раз­дѣленій Хомяковъ видитъ въ томъ, что появилась ересь противъ сама­го догмата о Церкви. Предшествующія заблужденія были однѣ бо­лѣе, другія менѣе преступныя. Но это были заблужденія личныя, не посягавшія на догматъ Церковной вселенскости. «Романтизмъ пер­вый создалъ ересь новаго рода, ересь противъ догмата о существѣ Церкви, противъ ея вѣры въ самое себя. Реформа была только про­долженіемъ той же ереси, подъ другимъ именемъ» (т. II, стр. 66).

Хомяковъ очень ярко говоритъ о безпочвенности Протестантиз­ма и неизбѣжности его дробленія. Онъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, выноситъ строгій приговоръ моднымъ теперь попыткамъ объединенія Церквей безъ достиженія единомыслія. «Предположимъ, говоритъ Хомяковъ, что надежда протестантскихъ учителей исполнилась: предположимъ, что ихъ ученые и богословы различныхъ обществъ, соединившись между собою, успѣли, не говорю — образовать союзъ (это было бы недостойно истинныхъ христіанъ), но найти въ себѣ самихъ начало единства, общее исповѣданіе вѣры, съуженной до наименьшаго раз­мѣра (минимумъ). Спрашиваю: для кого по совѣсти, могло бы быть обязательно вѣрованіе, установленное такимъ собраніемъ? Нѣсколь­ко сотенъ съѣхавшихся ученыхъ между собою согласны: но вѣдь ты­сячи отсутствующихъ ученыхъ не раздѣляютъ ихъ мнѣнія. Гдѣ же Церковь? Образовалась новая секта -— вотъ и все» (т. II, стр. 200-201). Тому, кто слѣдитъ за объединительными попытками Проте­стантскаго міра, видно, насколько правильно было предвидѣніе Хо­мякова. Онъ ошибся только въ одномъ: онъ не предполагалъ даже возможности приглашенія Православной Церкви къ участію въ та­комъ движеніи, глубоко противномъ самому ея существу, какъ еди­ной хранительницы Истины. Къ сожалѣнію, цѣлый рядъ представи­телей Православной Церкви, точнѣе Помѣстныхъ Церквей, входятъ въ такое протестантское по существу движеніе. Справедливость тре­буетъ, чтобы мы отмѣтили, что эти представители не разъ указыва­ли на то, что Православная Церковь уже обладаетъ истиной и не нуждается въ поискахъ ея. Но, наравнѣ съ такими заявленіями, са­мое участіе ихъ въ т. н. Экуменическомъ Движеніи остается дву­смысленнымъ и бываетъ на практикѣ иногда связано съ участіемъ въ демонстраціяхъ чисто протестантскаго, интерконфессіональнаго ха­рактера. Принадлежность православныхъ къ экуменическому движе­нію въ качествѣ рядовыхъ членовъ часто пріобрѣтаетъ привкусъ интерконфессіонализма, особенно въ глазахъ тѣхъ, кто не можетъ услѣ­дить за всѣми оффиціальными оговорками и объясненіями.

Хомяковъ былъ правъ, когда говорилъ, что старыя ереси, осуж­денныя Вселенскими Соборами, изжиты въ конецъ. Теперь христо-логическія ереси, ложное ученіе о Духѣ Святомъ или иконоборчест­во не представляютъ прямой опасности для Православія. Онѣ мо­гутъ совратить отдѣльныхъ людей, но не могутъ создать въ нѣдрахъ самой Церкви движенія подъ личиной Православія, какъ это было въ древности. Тѣ соблазны, какія окружаютъ насъ теперь, относят­ся преимущественно къ ложному ученію о Церкви. Соблазны эти обозначились уже при Хомяковѣ. Онъ далъ ихъ глубокій анализъ и ярко, талантливо и убѣдительно далъ на нихъ православный отвѣтъ. Онъ вообще въ значительной степени разбудилъ русскую богослов­скую мысль. Проф. прот. Флоренскій справедливо отмѣчаетъ, что все, что есть выдающагося въ русской богословской мысли послѣднихъ десятилѣтій, было такъ или иначе связано съ Хомяковымъ. Къ сожа­лѣнію, именемъ его пользовались иногда и писатели чуждаго ему по существу направленія. Легко, однако, показать, насколько далеки отъ него такіе писатели, какъ Булгаковъ или Бердяевъ. Подлинны­ми послѣдователями его богословія въ Россіи были Митрополитъ Ан­тоній и его школа и особенно Архіепископъ Иларіонъ, который въ своей замѣчательной диссертаціи, вышедшей въ 1912 г., «Очерки изъ Исторіи Догмата о Церкви» [5] далъ исчерпывающее научное обоснованіе тому же ученію, какое проповѣдовалъ Хомяковъ, кото­раго онъ очень высоко чтилъ.

Изъ богословской концепціи Хомякова вытекали и его взгляды на исторію и на значеніе Православной Руси. Не касаясь его суж­деній объ исторіи болѣе раннихъ эпохъ, отмѣчу, что онъ придавалъ большое значеніе вліянію на судьбы культуры и исторіи Запада раз­судочнаго характера римлянъ, бравшей у нихъ верхъ надъ внутрен­нею сущностью вещей. Формальность и раціонализмъ были преобла­дающими началами въ Римскомъ образованіи. Хомяковъ замѣчалъ, что въ то время, какъ западныя ереси преимущественно обращаются къ вопросамъ о правахъ человѣческой воли и правахъ самого человѣ­ка въ отношеніи къ Божеству, восточныя ереси больше обраща­ются къ сущности Бога и человѣка. Пока Западный міръ былъ въ единеніи съ Единой Церковью, эти разные характеры какъ бы допол­няли другъ друга. Послѣ раздѣленія раціонализмъ и формализмъ Рима стали приносить свои печальные плоды.

Напротивъ, характеръ славянъ и особенно Русскаго народа Хомяковъ находилъ болѣе другихъ воспріимчивымъ къ принятію и воплощенію въ жизни подлиннаго Православія. На этомъ убѣж­деніи зиждилось его т.н. славянофильство и вѣра въ Россію. Но отсюда онъ выводилъ и особую отвѣтственность Россіи и Русскаго на­рода передъ Богомъ и исторіей человѣчества.

Нѣкоторые послѣдователи Хомякова, увлекшись позднѣе откры­той имъ для нихъ картиной высоты православныхъ началъ русской жизни, иногда впадали въ нѣкоторый своеобразный хиліазмъ. Его можно замѣтить даже у Достоевскаго.

Но самъ Хомяковъ былъ слишкомъ трезвъ духомъ и разумомъ, чтобы поддаться такимъ настроеніямъ.
Если говорятъ, что слабость Побѣдоносцева, при всемъ его выдающемся умѣ и талантѣ, заключалась въ его пессимизмѣ и чувствѣ обреченности, то у Хомякова, напротивъ, царствовалъ духъ бодрости и оптимизма, несмотря на то, что онъ ясно видѣлъ окружавшее его зло. Какъ и Достоевскій, онъ вѣрилъ въ Русскій народъ, вѣрилъ въ силу русской національной идеи. Онъ вѣрилъ и въ возможность тор­жества этой идеи въ мірѣ. Но онъ вѣрилъ именно въ возможность этой побѣды, если Русскій народъ принесетъ плоды покаянія въ сво­ихъ грѣхахъ, но не утверждалъ ея неизбѣжность.

Вотъ почему съ такой силой произносилъ онъ обличеніе рус­скихъ историческихъ народныхъ грѣховъ и замѣтно ободрился, ког­да во время неудачъ Крымской войны увидѣлъ въ русскомъ обществѣ признаки покаянія.

Онъ выражалъ тогда вѣру въ то, что Россія высоко станетъ пе­редъ міромъ въ сіяніи новомъ и святомъ, но это «не въ пьянствѣ по­хвальбы безумной, не въ пьянствѣ гордости земной», а «сурово со­вѣсть допросивъ» и «исцѣливъ болѣзнь порока сознаньемъ, скорбью и стыдомъ» (Стих. «Раскаявшейся Россіи»).
Для Россіи, также, какъ и для себя самого и для всякаго христі­анина Хомяковъ больше всего боялся гордости, способной примѣши­ваться ко всякому нашему доброму дѣлу и движенію сердца. Такую трезвость онъ воспитывалъ въ себѣ и проповѣдовалъ другимъ. «Все творитъ благодать, говоритъ онъ. Покоряешься ли ей, въ тебѣ совер­шается Господь и совершаетъ тебя; но не гордись своею покор­ностью, ибо и покорность твоя отъ благодати» (Церковь Одна, § 10).

Хомяковъ замѣчателенъ былъ тѣмъ, что онъ, можетъ быть, пер­вый изъ русскихъ ясно созналъ свою отвѣтственность передъ осталь­нымъ міромъ и во всеоружіи западной образованности по новому сталъ проповѣдовать Европѣ истину Православной Церкви.

Эта проповѣдь Хомякова есть какъ бы завѣтъ и укоризна всѣмъ намъ, живущимъ нынѣ среди народовъ Запада. Мы должны были бы передъ ними исповѣдать истину своей вѣры, и сильнымъ словомъ, и, еще болѣе, христіанской и православной жизнью. И если бы Хо­мяковъ былъ нынѣ среди насъ, то не сказалъ ли бы онъ намъ самое горькое слово укоризны и скорби при видѣ нашихъ раздѣленій и отступленій?

Хомяковъ горѣлъ ревностью о вѣрѣ. Онъ не могъ молча и равно­душно слушать что-либо исполненное лжи и заблужденія. При этомъ онъ никогда не сомнѣвался въ силѣ истины, хотя бы ложь и каза­лась внѣшне такой же непобѣдимой, какъ то было съ Голіаѳомъ ря­домъ съ Давидомъ.

На могилѣ Хомякова была начертана надпись: «Блажени ал­чущіе и жаждущіе правды». Онъ дѣйствительно всю жизнь алкалъ и жаждалъ правды и служилъ ей. Обильно питаясь ею въ своемъ благо­датномъ единеніи съ Церковью, онъ горѣлъ желаніемъ преподать эту пищу и всѣмъ другимъ. Вѣримъ, что Господь даровалъ ему обѣто­ванное алчущимъ и жаждущимъ правды вѣчное блаженство!

Прот. Г. Граббе.
«Православный Путь», 1954.



[1] В. В. Завитневичъ. Алексѣй Степановичъ Хомяковъ. Кіевъ. Т. I, 1902. Т. II, 1902. Т. III, 1913.
[2] Богословскій Вѣстникъ 1916 г. №№ 7-8
[3] A. Gracieux, A. Khomiakov et le Mouvement Slavophile. Paris 1939.
[4] Т. II, стр. 138. Эта и послѣдующія цитаты изъ ІІ-го тома (богословскія сочиненія) сдѣланы по изд. 5-му, Москва 1907.
[5] Трудъ этотъ написанъ до принятія авторомъ монашества и обозначенъ его свѣтскимъ именемъ — Владиміръ Троицкій.
Tsar-1998

УСПЕНИЕ БОЖИЕЙ МАТЕРИ

https://afanasiy.net/uspenie-presviatyia-bogorodycy

Господь нашъ Іисусъ Христосъ, умирая на крестѣ и оставляя на землѣ Пречистую Матерь Свою, восхотѣлъ преподать Ей утѣшеніе, однакоже такъ, чтобы оно, служа отрадою на всю жизнь, не подвергало Ее насмѣшкамъ и оскорбленіямъ со стороны враговъ. А посему, не употребляя наименованія Матери, безъ сомнѣнія для того, чтобы враги Христовы не узнали, что между ними находится Матерь Его, Господь съ креста обратилъ къ Пресвятой Дѣвѣ взоръ, исполненный любви и нѣжной попечителъности, и, переводя этотъ взоръ потухающихъ очей на любимаго ученика Своего Іоанна, сказалъ: жено! се сынъ твой (Іоан. 19, 26)! Потомъ, обративъ глаза опять къ Пречистой Матери, произнесъ: се, матеръ твоя (ст. 27)! Этотъ взглядъ Богочеловѣка былъ послѣднимъ прощальнымъ привѣтомъ Ей Предвѣчнаго Сына. «Вотъ твоя матерь, возлюбленный ученикъ Мой, – какъ бы такъ говорилъ умирающій Спаситель съ высоты креста Апостолу Іоанну, – воздавай Ей сыновнее, благоговѣйное почтеніе, какъ Матери Моей; благоугождай Ей своими услугами и попечительностію о житейскихъ нуждахъ Ея; свято исполняй во всемъ Ея волю; будь послушенъ наставленіямъ Ея; обращайся къ Ней въ своихъ скорбяхъ и горестяхъ, прибѣгай въ искушеніяхъ, притекай въ гоненіяхъ, – и ты, по благодати Моей, получишь утѣшеніе, защиту и безопасность; будьте вы соединены святою любовію, тою, какою Я возлюбилъ васъ» (Іоан. 15, 12)!

Св. Апостолъ Іоаннъ Богословъ во всей точности исполнилъ завѣщаніе Господа и съ этого времени, какъ свидѣтельствуетъ онъ самъ, взялъ Божію Матерь къ себѣ (Іоан. 19, 27), т. е. принялъ Ее въ домъ свой, доставлялъ Ей все нужное для жизни и оставался въ отношеніи къ Ней всегда послушнымъ, любящимъ сыномъ. Принять къ себѣ Богоматерь для св. Іоанна было тѣмъ удобнѣе, что онъ имѣлъ домъ въ Іерусалимѣ и былъ знакомъ съ людьми властными и знатными (Іоан. 18, 15). Жилище св. Апостола Іоанна, по свидѣтельству древняго преданія, доселѣ сохраняемаго обитателями св. града [1], находилось вблизи той прославленной Сіонской горницы, гдѣ, по вознесеніи Господа на небо, пребывали св. Апостолы съ прочими вѣрующими и съ Матерію Іисуса (Дѣян. 1, 14), въ ожиданіи исполненія обѣтованія Христова о ниспосланіи Святаго Духа (1, 4). Въ этой горницѣ, по изображенію церковныхъ пѣснопѣній [2], совершилось сошествіе Святаго Духа, и св. Апостолы пріяли даръ языковъ. Просвѣщенные Духомъ Божіимъ Апостолы, по заповѣди Спасителя (Матѳ. 28, 19), начали всемірную проповѣдь Евангелія и проповѣдывали сначала въ Іерусалимѣ и другихъ городахъ Палестины, а потомъ въ разныхъ странахъ свѣта. Пресвятая Дѣва Богоматерь до самой Своей кончины пребывала въ домѣ усыновленнаго Ей Іоанна, который только разъ, и притомъ не на долгое время, долженъ былъ разлучиться съ Нею, будучи посланъ, вмѣстѣ съ Апостоловъ Петромъ (Дѣян. 8, 14. 15), въ Самарію для призванія Духа Святаго на новопросвѣщенныхъ. По возвращеніи оттуда онъ уже не разлучался съ Пресвятою Богородицею и до самой кончины покоилъ Ее въ своемъ домѣ.

И какъ отрадно было для Пресвятой Дѣвы Богоматери пребываніе въ Іерусалимѣ! Здѣсь осталось столько неизгладимыхъ воспоминаній о Божественномъ Сынѣ Ея и Господѣ, – было столько мѣстъ, освященныхъ и прославленныхъ Его присутствіемъ, ученіемъ, чудесами, наконецъ страданіями, смертію, воскресеніемъ изъ мертвыхъ и вознесеніемъ на небо. Всѣ эти св. мѣста внятно и живо говорили душѣ каждая вѣрующаго; но еще съ болѣе глубокимъ чувствомъ взирала на нихъ сама Богоматерь. Посѣщая св. мѣста, Она переносила мысль Свою въ самымъ событіямъ, совершившимся на нихъ, – вспоминала Своего возлюбленнаго Сына, представляя Себѣ образъ Его, запечатлѣвшійся въ сердцѣ неизгладимыми чертами (Лук. 2, 19. 51) во всѣхъ малѣйшхъ подробностяхъ. Особенно же, по свойству материнской любви, Она любила уединяться тамъ, гдѣ Спаситель претерпѣлъ вольныя страданія и смерть. Съ тихими слезами, незримыми для очей міра, въ молитвенномъ собесѣдованіи Сыномъ Своимъ и Господомъ, Она припоминала здѣсь тѣ необычайныя событія, которыя, пронзивъ сначала, какъ бы острымъ оружіемъ, сердце Ея, по предреченію чуднаго старца Сѵмеона (ст. 35), впослѣдствіи сдѣлались источникомъ славы для Сына Ея и несказаннаго утѣшенія для Нея самой. Вотъ здѣсь дражайшій Сынъ Ея былъ біенъ и поруганъ, чтобы поругать діавола... Здѣсь Онъ былъ увѣнчанъ терновымъ вѣнцемъ, чтобы воспріять вѣнецъ вѣчнаго царства... Здѣсь Онъ несъ крестъ и падалъ подъ тяжестію его, чтобы возстановить падшее человѣчество и распять грѣхи его на крестѣ... А здѣсь Онъ былъ вознесенъ на крестъ и распростеръ пречистыя руки Свои, чтобы, объявъ всѣхъ любовію Своею, привлечь къ Себѣ въ царство свѣта и блаженства... При живоносномъ гробѣ Его сердце Ея исполнялось неизъяснимой сладости: здѣсь Онъ, какъ Богъ, воскресъ, разрушивъ державу смерти и ада.

Жива въ Іерусалимѣ между христоненавистными іудеями, Пресвятая Богородица была, какъ овца среди волковъ и какъ лилія среди тернія, но, всецѣло преданная волѣ Своего Сына и Господа, утѣшаемая и ободряемая благодатною помощію Его, Она не страшилась навѣтовъ враговъ Сына Своего и въ тишинѣ и спокойствіи духа ожидала того времени, когда Божественный Сынъ возметъ Ее въ Свои небесныя обители. Не подалеку отъ вершины Масличной горы показываютъ то мѣсто, гдѣ, по преданію, Богоматерь получила послѣднее благовѣстіе на землѣ отъ Ангела, который, явившись предъ Нею съ пальмовою вѣтвью, возвѣстилъ, что чрезъ три дня Господь воззоветъ Ее отъ здѣшняго міра [3]. Если Господь, Владыка жизни и смерти, открывалъ святымъ Апостоламъ Своимъ кончину ихъ (2 Петр. 1, 14, 2 Тим. 4, 6); то не достойнѣе ли и праведнѣе было сподобиться такого предвѣстія Пренепорочной Матери Его? Хотя жизнь Ея и могла окончиться подобно тому, какъ окончили свое земное теченіе великіе праведники Енохъ (Быт. 5, 24) и Илія (4 Цар. 2, 11); но, по устроенію Промысла Божія, Она должна была имѣть обыкновенный исходъ человѣческій, для отрады всѣхъ людей, чтобы и они не страшились проходить на небо тѣми же вратами смерти, которыми прошла сама Царица небесная, раздѣляя участь земнородныхъ. «Происшедши отъ чреслъ смертныхъ, Чистая, воспѣваетъ св. Церковь, Ты имѣла кончину сообразную съ природою» [4], потому что «если, непостижимый Плодъ, для котораго существуетъ небо, добровольно подвергся погребенію подобно смертному, то и безбрачно родившая Его отвергнетъ ли погребеніе?» [5]. «Нужно, замѣчаетъ св. Іоаннъ Дамаскинъ, чтобы то, что составлено изъ земли, и возвратилось въ землю, а потомъ взошло на небо, принявъ въ землѣ чистѣйшую жизнь чрезъ отложеніе въ ней плоти; нужно, чтобы тѣло чрезъ смерть, какъ бы чрезъ огонь въ горнилѣ, подобно злату, очистившись отъ всего мрачнаго и грубой тяжести бренія, возстало изъ гроба нетлѣннымъ, чистымъ и озареннымъ свѣтомъ безсмертія» [6].

Чуднымъ дѣйствіемъ Промысла Божія къ смертному одру Богоматери были собраны слуги и самовидцы Сына Ея и Господа – св. Апостолы. Прославляя это чудо, св. Церковь выражается въ своихъ пѣснопѣніяхъ такъ: «подобаше самовидцемъ Слова и слугамъ и еже по плоти Матере Его успеніе видѣти.., яко да не токмо еже отъ земли Спасово восхожденіе узрятъ, но и Рождшія Его преставленію свидѣтельствуютъ, тѣмъ же, отвсюду Божественною силою собравшеся, Сіона достигоша»[7]. Такое чудо не въ первый уже разъ совершалось всемогущею силою Божіею. Такъ и Апостолъ Филиппъ, послѣ крещенія евнуха на пути изъ Іерусалима въ Газу, былъ восхищенъ невидимою силою и поставленъ въ Азотѣ (Дѣян. 8, 39, 40); такъ и Пророкъ Аввакумъ былъ поднятъ ангеломъ и перенесенъ въ Вавилонъ къ львиному рву, гдѣ сидѣлъ Даніилъ (Дан. 14, 36). По отношенію къ лицу Богоматери это чудное перенесеніе Апостоловъ было особенно знаменательно: «иже на облацѣхъ свѣтло, изъясняетъ св. Церковь, отъ всѣхъ конецъ собравый Своя Божественныя Апостолы къ тѣлу Твоему, Чистая, показа Тя всѣмъ Богородицу и страшенъ чертогъ преукрашенъ» [8]. Они слетѣлись, по выраженію св. Іоанна Дамаскина, «подобно облакамъ и орламъ, чтобы послужить Матери Божіей» [9].

Когда насталъ день успенія Пресвятой Дѣвы Богородицы, то Она радостно могла сказать о себѣ древнее пророческое слово: готово сердце, готово сердце мое (Псал. 107, 2), и повторить то смиренное признаніе совершенной преданности волѣ Божіей, которое Она высказала въ радостный день благовѣщенія благовѣстнику-Архангелу: се раба Господину буди Мнѣ по глаголу твоему (Лук. 1, 38). Что могло удерживать Ее на землѣ послѣ того, какъ возлюбленный Сынъ Ея и Богъ не пребывалъ съ Нею видимымъ образомъ? Всѣми мыслями чистой души Своей, всѣми чаяніями непорочнаго сердца Своего Она жила не здѣсь, а тамъ въ небѣ, куда Она видѣла восходящимъ Господа. А посему, когда настало это вожделѣнное время отшествія въ свѣтлыя обители райскія, съ какимъ восторгомъ Она внимала призывному гласу Божію! «Сниди, сниди, Господи, – взываетъ св. Отецъ, прославляя успеніе Божіей Матери, воздай Матери Своей достойныя награды за питаніе Себя: простри Божественныя руки и пріими теперь душу Матери; воззови Ее сладкимъ и кроткимъ гласомъ: пріиди, прекрасная, ближняя Моя, сіяющая красотою дѣвства свѣтлѣе самаго солнца. Ты даровала Мнѣ плоть: участвуй же теперь со Мною во всемъ Моемъ. Пріиди Матерь къ Сыну, пріиди и царствуй съ Тѣмъ, Кто происшелъ изъ тебя и вмѣстѣ съ Тобою терпѣлъ нищету, положи душу въ рукахъ Сына Своего, возврати землѣ земное, чтобы и оно вознеслось съ Тобою» [10]. Взирая на пресвѣтлое лице дражайшаго Сына Своего и Господа, явившагося во славѣ пріять душу Матери Своей, Пресвятая Дѣва Богородица, безъ всякаго тѣлеснаго страданія, какъ бы сладко засыпая, предала въ руцѣ Его пречистую душу Свою.

Если душа праведнаго Лазаря был несена на лоно Авраамово Ангелами (Лук. 16, 22), то не тѣмъ ли славнѣйшее восшествіе на небо было уготовано душѣ Честнѣйшей Херувимъ и Славнѣйшей безъ сравненія Серафимъ? Св. Церковь въ своихъ пѣснопѣніяхъ такъ изображаетъ славу Царицы небесной восходящей въ небесныя обители: «яже Животъ рождшая къ жизни преминула еси честнымъ успеніемъ Твоимъ безсмертнѣй, дорѵносящимъ Тя Ангеломъ Началомъ и Силомъ, Апостоломъ и Пророкомъ и всей твари, пріемшу же нетлѣнными дланми Сыну Твоему непорочную душу Твою, Дѣво Мати Богоневѣсто» [11]! «Да уклонятся воздушніи дуси, да отступитъ же самый міродержецъ, да падаетъ посрамленъ, видя возношаему Божію Матерь» [12]. «Небесныя врата возвысились; Ангелы воспѣли... Встрѣтивъ Тебя, Богородица, Херувимы стали созади съ веселіемъ и Серафимы съ радостію прославили Тебя» [13].

Свидѣтели успенія Божіей Матери – св. Апостолы окружили смертный одръ Ея и съ благоговѣйнымъ умиленіемъ взирали на пречистое тѣло Ея. Святый Петръ, быстрый и пламенный въ своихъ чувствахъ – какъ изображается въ церковныхъ пѣснопѣніяхъ – «со слезами вопіялъ: о Дѣво! вижду Тя ясно, простерту просту – и удивляюся; но, о Пречистая, молися прилежно Сыну и Богу Твоему спастися стаду Твоему невредиму» [14]. И весь «ликъ Апостоловъ, приготовляя къ погребенію пріявшее Бога тѣло, съ благоговѣніемъ ввиралъ на него и съ умиленіемъ вѣщалъ: удаляясь въ небесные чертоги въ Сыну, Ты готова всегда спасать, Богородица, свое наслѣдіе» [15]. Съ нѣжною любовію Заступницы всего рода христіанскаго Пресвятая Дѣва съ небесной высоты взирала на оставшихся на землѣ вѣрующихъ и «какъ бы подъявши руки, – тѣ руки, которыми носила Бога во плоти, со дерзновеніемъ гласомъ Матери вѣщала къ Родившемуся отъ Нея: данныхъ Мнѣ Тобою въ удѣлъ сохраняй во вѣки» [16].

Лице Богоматери, «освященное добротою Божества, сіяло славою Божественнаго дѣвства» [17], а отъ тѣла разливалось дивное благоуханіе. Чудна была жизнь Пресвятой Дѣвы, чудно и успеніе, какъ и воспѣваетъ св. Церковь: «Богъ вселенной показуетъ на Тебѣ, Царица, чудеса, превышающія законы природы: и во время рожденія Онъ сохранилъ Твое дѣвство, и во гробѣ соблюлъ отъ нетлѣнія Твое тѣло» [18]. Съ благоговѣніемъ и страхомъ лобызая пречистое тѣло, св. Апостолы освящались отъ прикосновенія къ нему и, ощущая въ сердцахъ своихъ дѣйствіе благодати Божіей, исполнялись духовной радости [19]. Оплакавъ свою потерю на землѣ, но утѣшившись пріобрѣтеніемъ на небѣ всесильной Заступницы и Молитвенницы предъ Богомъ, они приступили къ погребенію Богопріемнаго тѣла Пресвятой Богородицы. На раменахъ своихъ они донесли одръ къ мѣсту погребенія – той Геѳсиманіи, которая уже была ознаменована предсмертною молитвою Богочеловѣка (Матѳ. 26, 36. Марк. 14, 32). Въ одной изъ погребальныхъ пещеръ Геѳсиманіи, покрытой тѣнистыми масличными деревьями, Божія Матерь указала свой посмертный пріютъ. Туда направлялось торжественное шествіе при пѣніи св. гимновъ. Къ лику св. Апостоловъ присоединился ликъ Ангельскій: пѣніе небесныхъ силъ, прославлявшихъ Божію Матерь, согласно вторило земнымъ голосамъ [20]. Обширный свѣтозарный облачный кругъ, на водобіе вѣнца, появился въ воздухѣ надъ присутствующими и сопровождалъ шествіе. Христоненавистные іудеи, пылая завистію и мщеніемъ ко всему, что напоминало имъ Христа, устремились на христіанъ, сопровождавшихъ тѣло Богоматери, но свѣтоносное облако какъ бы стѣною окружило шествіе, ослѣпивъ враговъ [21]. Такъ и древле столпъ облачный осѣнялъ и охранялъ народъ Божій отъ преслѣдованія Египтянъ (Исх. 14, 19, 20). Преданіе свидѣтельствуетъ и о другомъ чудномъ событіи, совершившемся при погребеніи Божіей Матери. Встрѣтивъ шествіе, одинъ изъ іудейскихъ священниковъ – Аѳоній воспылалъ элобою и яростно бросился къ одру съ намѣреніемъ повергнуть его на землю, но едва коснулся онъ одра, «внезапно, какъ поетъ св. Церковь, небеснымъ судомъ отсѣчены были дерзкія руки у безчеловѣчнаго: такъ Богъ сохранилъ честь одушевленнаго ковчега, осѣненнаго Божественною славою, въ которомъ Слово стало плотію!» [22]. Если ветхозавѣтный ковчегъ, служившій прообразомъ новозавѣтнаго, былъ неприкосновенъ, и Оза, простершій къ нему руку, былъ пораженъ, внезапно смертіи (2 Цар. 6, 6. 7), то тѣмъ болѣе нельзя было касаться «скверною рукою – одушевленнаго кивота Божія» [23], который «во истину древняго кивота пречестнѣе» [24]. Пресвятая Богородица, не желая никого огорчить при Своемъ отшествіи изъ міра, подала исцѣленіе и ослѣпленнымъ врагамъ, и дерзновенному Аѳонію.

Когда погребальное шествіе достигло Геѳсиманіи, св. Апостолы положили пречестное тѣло Богоматери въ гробовую пещеру, закрывъ входъ ея большимъ камнемъ [25]. Три дня они не отходили отъ гроба Богоматери и вскорѣ убѣдились, что Матерь жизни, хотя и «умерла, по выраженію церковной пѣсни, но возстала, подобно Сыну Своему, для вѣчной Жизни» [26]. Тому же Апостолу Ѳомѣ, который своимъ сомнѣніемъ содѣйствовалъ къ большему удостовѣренію славной истины воскресенія Христова (Іоан. 20, 24-29), суждено было послужить увѣренію въ воскресеніи Пресвятой Богородицы. Этотъ пытливый ученикъ Христовъ (Іоан. 14, 5) не присутствовалъ при успеніи и погребеніи Божіей Матери. Пришедши на третій день въ Геѳсиманію, онъ съ воплемъ и слезами повергся предъ гробовою пещерою и громко выражалъ сожалѣніе о томъ, что не удостоился послѣдняго прощанія съ Богоматерію. Въ сердечной жалости о немъ св. Апостолы рѣшились, открывъ пещеру, доставить ему утѣшеніе – поклониться останкамъ Пресвятой Дѣвы. Велико было изумленіе ихъ, когда, отваливъ камень, они увидѣли, что тамъ уже не было пречистаго тѣла Богородицы, а лежали однѣ погребальныя пелены, отъ которыхъ разливалось чудное благоуханіе [27]. Въ тотъ же день вечеромъ, вѣрующіе были утѣшены явленіемъ Самой Царицы небесной, Которую узрѣли стоящею на воздухѣ, окруженною Ангельскими силами и сіяющею неизреченною славою. Она сказала имъ: «радуйтесь! Я съ вами есмь во вся дни». Это явленіе такъ обрадовало св. Апостоловъ и бывшихъ съ ними, что они всѣ воскликнули: «Пресвятая Богородица! Помогай намъ». Послѣ сего не оставалось никакого сомнѣнія, что гробъ Пресвятой Дѣвы сдѣлался «лѣствицею къ небеси» [28] и что самое тѣло ея, какъ выражается св. Церковь, «возвысивъ на небеса возведе Іисусъ Сынъ Ея и Спасъ душъ нашихъ» [29].

Св. Церковь называетъ кончину Божіей Матери успеніемъ, а не смертію, потому что смерть Ея не подобится смерти земнородныхъ. «Побѣждены законы природы въ Тебѣ, Дѣва чистая, прославляетъ Ее церковная пѣснь, въ рожденіи сохраняется дѣвство и со смертію сочетавается жизнь: пребывая по рожденіи Дѣвою и по смерти живою, Ты спасаешь всегда, Богородица, наслѣдіе Твое» [30]. Она лишь уснула на короткое время, чтобы пробудиться для жизни вѣчно-блаженной и послѣ трехъ дней, съ нетлѣннымъ тѣломъ, какъ «небо земное, вселиться въ небесное нетлѣнное жилище» [31]. Она опочила сладкимъ сномъ, послѣ, тяжкаго бодрствованія Своей многоскорбной жизни и «преставилася къ Животу, какъ Матерь жизни, избавляя молитвами Своими отъ смерти души» [32] вѣрующихъ, вселяя въ нихъ Своимъ успѣніемъ живое предощущеніе жизни вѣчной. Поистинѣ въ молитвахъ неусыпающую Богородицу и въ предстательствахъ непреложное упованіе, гробъ и умерщвленіе не удержаста» [33]. Пресвятая Богородина, по выраженію св. Димитрія Ростовскаго, «была дивна въ представленіи, ибо гробомъ Своимъ не въ землю нисходитъ, но въ небо восходитъ» [34].

«Пріидите – взываетъ св. Іоаннъ Дамаскинъ вѣрующимъ, стоя на стражѣ гроба Богоматери – пріидите, отъидемъ умственно всѣ съ Отходящею. Пріидите, снидемъ сердечною любовію всѣ съ нисходящею во гробъ. Станемъ окрестъ священнѣйшаго одра: онъ сіяетъ не блескомъ золота, не чистотою серебра, не свѣтлостію камней, и украшается не шелковыми тканями, не златотканными одеждами и багряницами, но Богосіяющимъ свѣтомъ Всесвятаго Духа. Этотъ гробъ важнѣе древней скиніи, ибо онъ принялъ въ себя умственный, одушевленный, богосвѣтлый свѣтильникъ и живоносную трапезу, на которой хранились не хлѣбы предложенія, но хлѣбъ небесный, не огонь вещественный, но невещественный огнь Божества. Этотъ гробъ священнѣе Моѵсеева кивота, потому что онъ заключилъ въ себѣ не тѣни и образы, но самую истину. Онъ вмѣстилъ въ себѣ чистую и златовидную стамну, которая содержала небесную манну; вмѣстилъ одушевленную скрижаль, въ которой перстомъ Божіимъ. т. е. всесильнымъ Духомъ, заключено было воплощенное Слово, Слово ѵпостасное; вмѣстилъ златую кадильницу, которая воскурила угль Божества и облагоухала всю тварь. Пріидите, понесемъ на раменахъ души плоть приснодѣвственную; войдемъ во гробъ и умремъ вмѣстѣ съ Нею, – умремъ для плотскихъ страстей, поживемъ же съ Нею жизнію безстрастною и непорочною. Приложимъ слухъ къ Божественнымъ пѣснопѣніямъ, исходящимъ изъ Ангельскихъ, невещественныхъ устъ. Войдемъ и поклонимся, и познаемъ преславное чудо: познаемъ, какъ Матерь Божія взята и вознесена отъ земли, какъ взошла на небо, какъ предстоитъ теперь Сыну, выше всѣхъ чиновъ Ангельскихъ, потому что нѣтъ никакого средостѣнія между Матерью и Сыномъ» [35].

Протоіерей Павелъ Матвѣевскій.
«Прибавлены къ Церковнымъ Вѣдомостямъ». 1888. № 33. С. 891-898.

[1] Путешествіе по св. Землѣ, А. Норова, изд. 3, ч. 1. стр. 249.
[2] Служба Пятидесятницы утр. кан. I, пѣснь 8. троп. 2, кан. 2, пѣснь 5, ирмосъ, пѣснь 6, троп. 2.
[3] Путешествіе по св. Землѣ, А. Норова, изд. 3, ч. 1. стр. 118.
[4] Служба Авг. 15. утр. кан. 2. пѣснь 3, троп. 1., въ русскомъ переводѣ Е. Ловягнна.
[5] Тамъ же, пѣснь 4. троп. 2.
[6] Христіанское Чтеніе. 1836 г. ч. 3., стр. 140.
[7] Служба Авг. 15 вел. веч. стихир. 1. на литіи. О чудномъ собраніи св. Апостоловъ къ Успенію Божіей Матери упоминается во многихъ пѣснопѣніяхъ св. Церкви: служба 15 авг. мал. веч. стяхир. на Госп. возвв. слава: на стиховнѣ стихир. 3; вел. веч. стихир, на Госп. возвв. слава; утр. сѣдал. 1 кан. 1 пѣснь 1, троп. 1; пѣснь 5. троп. 1; стихир, на хвалит. 2 и слава; 20 авг. веч. стихир. на Госп. возвв. 2. Изъ числа присутствовавшихъ поимянно навиваются Іаковъ, братъ Божій и первый іерусалимскій священноначальникъ, и Петръ, и прибавляется: «весь Божественный Апостольскій ликъ». Авг. 15. вел. веч. на стиховнѣ стихир. слава.
[8] Служба 14 авг. утр. икосъ.
[9] Христіанское Чтеніе. 1836 г. ч. 3. стр. 141.
[10] Выраженія св. Іоанна Дамаскина. Христ Чт. 1836 г. ч. 3. стр. 142.
[11] Служба 15 авг. стихир. на хвалит. 4.
[12] Служба 14 авг. утр. кан. 1. пѣснь 4. троп. 2.
[13] Cлужба 15 авг. утр. кан. 1. пѣснь 4. троп. 3. въ русскомъ переводѣ см. Христіанское Чтеніе. 1836 г. ч. 3. стр. 158.
[14] Cлужба 15 авг. утр. стихир. по 50 псал.
[15] Тамъ же, кан. 1. пѣснь 9. троп. 2. въ русскомъ переводѣ Христіанское Чтеніе. 1836 г. ч. 3. стр. 163.
[16] Тамъ же, пѣснь 8. троп. 2. въ русскомъ переводѣ. Стр. 162.
[17] Служба 14 авг. утр. кан. пѣснь 8. троп. 2.
[18] Служба 15 авг. утр. кан. 1. пѣснь 6. троп. 1. въ русскомъ переводѣ, стр. 159.
[19] Служба 16 авг. утр. кан. 1. пѣснь 3. троп. 2.
[20] «Ангели ликъ составляютъ со Апостолы». Служб. 15 авг. на литіи стихир. слава. «Ангельстіи собори со Апостолы со страхомъ погребаютъ Тоя Богопріятное тѣло и честное». Авг. 16 на стиховнѣ стихира 3.
[21] Четiи-Минеи. авг. 15.
[22] Служба 15 авг. утр. кан. 1. пѣснь 3. троп. 2.
[23] Служба 25 марта, утр. кан. пѣснь 9. ирмосъ.
[24] Служба 22 окт. вечерн. стихир.
[25] Такъ обыкновенно хоронили своихъ усопшихъ жители Палестины съ древнихъ временъ. Быт. 23, 17. 35, 8. 1 Цар. 31, 13. 4 Цар. 21, 18. 26. 2 Пар. 16, 14. Ис. 22. 16 к др. Такъ был погребенъ и Господь нашъ Іисусъ Христосъ. Матѳ. 27, 60. Марк. 15, 46. Лук. 23, 53. Іоан. 19, 41.
[26] Служба 15 авг. утр. кан. 1. пѣснь 1. троп. 2. въ русскомъ переводѣ.
[27] Четiи-Минеи. 15 авг.
[28] Служба 15 авг. вел. веч. стихвр. 1. на Господи возвв.
[29] Служба 16 авг. на стиховнѣ стихир. 3; кан. пѣснь 6. троп. 1.
[30] Служба 15 авг. кан. 1. пѣснь 9. ирмосъ въ русскомъ переводѣ.
[31] Тамъ же, пѣснь 4. троп. 1.
[32] Тропарь.
[33] Кондакъ.
[34] Сочиненія его, изд. 7. Москва, 1848 г. ч. 3. стр. 142.
[35] Христіанское Чтеніе. 1836 г. ч. 3. стр. 137. 138. 145.
 ...