?

Log in

No account? Create an account
Tsar-1998

Воспитание Великих князей


«Сыновья должны быть воспитаны в страхе Божьем»
 
Великий князь Александр Михайлович

 

Все привыкли в России к сообщениям о шикарной жизни детей «новых русских» и наших правителей. Поездки в «элитную» школу на папином «мерседесе» в сопровождении личных охранников никого не удивляют. Роскошь и вседозволенность внушаются детям «элиты» с пеленок. Привыкли мы и к тому, что и нынешние «хозяева жизни» отправляют своих детей куда-нибудь подальше от России и всего рус­ского. Министр труда Починок послал жену рожать в США, чтобы его ребенок имел право на американ­ское гражданство, как родившийся на территории Штатов. Дочери президента Путина ходят в немец­кую школу при посольстве Германии. Целые толпы «элитных» детей из России учатся в Англии. Они го­товят детей к жизни не в России, к служению кому и чему угодно, только не России.

Каким же контрастом выглядит на этом фоне воспитание детей в Императорской семье! Люди, у ко­торых было и личное положение, и огромное имущество, приучали своих детей к ответственности, уме­нию обходиться малым. Высокое положение членов Императорской семьи осознавалось ими как требова­ние служения Российскому государству. «Кому много дано, с того много и спросится» — этот евангель­ский принцип был основой воспитания Великих князей.

Предлагаем читателям интересные и поучительные воспоминания Великого князя Александра Ми­хайловича о своем детстве.

 

Отец мой Великий князь Михаил Николаевич, сын Им­ператора Николая I, челове­ка исключительной прямо­линейности и твердости взглядов, считал необходи­мым, чтобы его дети были воспитаны в военном духе, строгой дисциплине и созна­нии долга. Генерал-инспектор русской артиллерии и наместник богатого Кавказа, объединявшего до двадцати разных народностей и враждующих между собой пле­мен, не разделял господ­ствующих тогда принципов нежного воспитания. Моя мать, Великая княгиня Ольга Федоровна, до брака принцесса Цецилия Боденская, вы­росла в те дни, когда Бисмарк сковывал Германию желе­зом и кровью.

Поэтому ничего удивительного в том, что радости беззаботного детства внезапно оборвались для меня в тот день, когда мне исполнилось семь лет.

— С завтрашнего дня, — объявил мне отец, — ты уй­дешь из детской. Ты будешь жить с братьями Михаилом и Георгием. Учись и слушайся своих учителей.

Прощайте, мои добрые нянюшки, мои волшебные сказки! Прощайте, мои беззаботные сны! Всю ночь я проплакал в подушку, не слушая ободряющих слов моего доброго дядьки казака Шевченки.

Еще одно событие, неизмеримо большей важности, совпало со днем моего рождения. Я нахожу, что оно яви­лось для меня прямо откровением, настолько сильно бы­ла потрясена им моя юная душа. Я говорю о первой испо­веди. Добрый батюшка, отец Георгий Титов, старался вся­чески смягчить впечатления говения.

Впервые в жизни я узнал о существовании различных грехов и их определение в словах отца Георгия. Семилет­ним ребенком я должен был каяться в своей причастно­сти к делам дьявольским.

Не глядя в мои полные ужаса глаза, отец Георгий по­ведал мне о проклятиях и вечных муках, на которые бу­дут осуждены те, которые утаивают свои грехи. Он воз­вышал голос, а я, дрожа, смотрел на его наперсный крест, освещенный лучами яркого кавказского солнца. Могло ли так случиться, что я вольно или невольно совершил какой-нибудь ужасный грех и утаил его?

   Очень часто дети берут без спроса разные мелочи у своих родителей. Это воровство и большой грех, — го­ворил батюшка.

Нет, я был совершенно уверен в том, что не украл да­же леденца из большой серебряной вазы, что стояла на камине, хотя она меня соблазняла не раз. Но я вспомнил о прошлом лете, которое провел в Италии. Будучи в Не­аполе в саду при нашей вилле, я поднял под одним из фруктовых деревьев блестящее красное яблоко, которое издавало такой знакомый аромат, что я сразу задрожал и загрустил по далекому Кавказу.

— Отец Георгий, скажите, я попаду в ад, потому что я подобрал чужое яблоко в Неаполе? — спросил я.

Отец Георгий успокоил меня и обещал научить, как искупить этот грех, если я обещаю ему никогда не делать ничего подобного.

С этого и до пятнадцатилетнего возраста мое воспи­тание было подобно прохождению строевой службы в полку. Мои братья Николай, Михаил, Сергей, Георгий и я жили в казармах. Мы спали на узких железных кроватях с тончайшими матрацами, положенными на деревянные доски. Я помню, что много лет спустя, уже после моей же­нитьбы, я не мог привыкнуть к роскоши широкой кровати с двойным матрацем и полотняным бельем и потребовал назад мою старую походную кровать.

Нас будили в шесть часов утра. Мы должны были сейчас же вскакивать, так как тот, кто рискнул бы «по­спать еще пять минут», наказывался самым строжайшим образом.

Мы читали молитвы, стоя в ряд на коленях перед ико­нами, потом принимали холодную ванну. Наш утренний завтрак состоял из чая, хлеба и масла. Все остальное бы­ло строго запрещено, чтобы не приучать нас к роскоши.

Затем шел урок гимнастики и фехтования. Особое внимание было уделено практическим занятиям по ар­тиллерии, для чего в нашем саду стояло орудие. Очень часто отец без предупреждения заходил к нам на заня­тия, критически наблюдая урок.

С восьми часов утра до одиннадцати и от двух и до шести мы должны были учиться. По традиции Великие князья не могли обучаться ни в казенных, ни в частных учебных заведениях, а потому мы были окружены целым штатом наставников. Наша учебная программа, разде­ленная на восьмилетний период, состояла из уроков по Закону Божию, истории Православной Церкви, сравни­тельной истории других исповеданий, русской граммати­ки и литературы, истории России, Европы, Америки и Азии, географии, математики, немецкого и музыки. Сверх того, нас учили обращению с огнестрельным оружием, верховой езде, фехтованию и штыковой атаке. Мои стар­шие братья, Николай и Михаил, изучали еще латинский и греческий, нас же, младших, освободили от этой пытки.

Учение не было трудным ни для меня, ни для моих братьев, но излишняя строгость наставников оставила в нас осадок горечи. Можно с уверенностью сказать, что современные любящие родители воспротивились бы, ес­ли бы их детей воспитывали так, как это было принято в русской Императорской семье эпохи моего детства. Из-за малейшей ошибки в немецком слове нас лишали сладкого. Ошибка в вычислении скоростей двух встреч­ных поездов— задача, которая имеет для учителей мате­матики особую притягательную силу, — влекла за собой стояние на коленях носом к стене в течение целого часа.

Однажды, когда мы были доведены до слез какой-то несправедливостью педагогов и пробовали протесто­вать, последовал рапорт отцу с именами зачинщиков, и мы были сурово наказаны.

Завтраки и обеды, столь приятные в жизни каждой семьи, не вносили разнообразия в строгую рутину наше­го воспитания.

Наместник Кавказа должен был быть представителем Государя Императора в сношениях с миллионами верно­подданных, живущих на юге России, и за наш стол сади­лось не менее тридцати или сорока человек. Мы, дети, должны были очень следить за собой и отнюдь не начи­нать разговаривать, пока нас не спрашивали.

Если же к нам обращались с каким-либо вопросом, что, конечно, делалось из чувства подобострастия пред наместником Его Величества, то мы должны были отве­чать в тех рамках, которые нам предписывал строгий эти­кет. Когда какая-нибудь дама, с приторно сладкой улыб­кой на губах, спрашивала меня о том, кем бы я хотел быть, то она сама прекрасно знала, что Великий князь Алек­сандр не может быть ни пожарным, ни машинистом, что­бы не навлечь на себя неудовольствие Великого князя - отца.

— Для такого мальчика, как вы, — обыкновенно го­ворила улыбающаяся дама, — самое лучшее — следо­вать по стопам вашего августейшего отца.

Что другое можно было ответить на этот вопрос, если принять во внимание, что в это время двенадцать пар глаз моих наставников впивались в меня, стараясь вну­шить мне достойный ответ?

Брат Георгий как-то робко высказал желание сде­латься художником-портретистом. Его слова были встре­чены зловещим молчанием присутствующих, и Георгий понял свою ошибку только тогда, когда камер-лакей, об­носивший гостей десертом, прошел с малиновым моро­женым мимо его прибора.

Порядок распределения мест за столом исключал для нас, детей, всякую возможность посмеяться над теми или же иными странностями гостей или же пошептаться меж­ду собой. Нам никогда не позволяли сидеть вместе, а размещали между взрослыми. Нам было объяснено, что мы должны были вести себя в отношении наших соседей так, как вел бы себя наш отец. Мы должны были улыбать­ся неудачным остротам наших гостей и проявлять осо­бый интерес к политическим новостям.

Встав из-за стола, мы могли играть в кабинете отца в течение часа после завтрака и двадцати минут после обеда. Кабинетом была огромная комната, покрытая удивительными персидскими коврами и украшенная по стенам кавказскими саблями, пистолетами и ружьями. Окна кабинета выходили на Головинский проспект (глав­ная улица Тифлиса), и из них можно было наблюдать ин­тересные картины восточного быта.

Громада Казбека, покрытого снегом и пронзавшего своей вершиной голубое небо, царила над узкими, кри­выми улицами, которые вели к базарной площади и были всегда наполнены шумной толпой. Только мелодичное журчание быстрой Куры смягчало шумную гамму этого вечно кричащего города.

Ровно в девять мы должны были идти в нашу спаль­ню, немедленно ложиться и засыпать. Но и в постелях мы оставались под строгим надзором. Не менее пяти раз за ночь дежурный наставник входил в нашу комнату и оки­дывал подозрительным взглядом кровати, в которых под одеялами лежали, свернувшись калачиком, пятеро маль­чиков.

Около полуночи нас будили звяканье шпор, возве­щавшее приход отца. На просьбы матери нас не будить, тот отвечал, что будущие солдаты должны приучаться спать несмотря ни на какой шум.

— Что они будут делать потом, — говорил он, — ко­гда им придется спать несколько часов, да еще под звуки канонады?..

Никогда не забуду я его высокой фигуры и серьезного красивого лица, склоненного над нашими кроватками, когда он благословлял нас широким крестным знамени­ем. Потом, прежде чем покинуть нашу спальню, он молился пред иконами, прося Всевышнего помочь ему сде­лать из нас добрых христиан и верноподданных Государя и России. Никакие религиозные сомнения не омрачили его твердых убеждений. Он верил каждому слову Свя­щенного Писания и воздавал Божие Богу, а кесарево ке­сарю.

В глазах наших родителей и воспитателей мы были здоровыми, нормальными детьми, но современный педа­гог нашел бы в нас неудовлетворенную жажду большой ласки и проявления привязанности. Наше особое поло­жение отдаляло нас от детей нашего возраста. Нам не с кем было поговорить, и каждый из нас был слишком горд, чтобы делиться своими мыслями с другими братьями.

Одна мысль о том, чтобы явиться к отцу и утруждать его неопределенными разговорами без специальной це­ли, казалась просто безумием. Мать наша со своей сторо­ны направляла все усилия к тому, чтобы уничтожить в нас малейшее проявление нежности. В свои юные годы она прошла школу спартанского воспитания, по духу того времени в Германии, и не порицала ее.

Будучи в полном смысле этого слова демократами в наших отношениях к прислуге, мы должны были тем не менее помнить, что Великий князь не должен никогда проявлять ни малейшей слабости в присутствии посто­ронних. Он должен выглядеть всегда довольным, скры­вая свои чувства под маской официальной холодности.

1875 год полон большого значения в моей детской жизни. Вскоре после Рождества родился мой брат Алек­сей... Мои родители прибегали ко всяческим предосто­рожностям, чтобы скрыть от нас тайну рождения брата. Очевидно, мы должны были сочетать основательное зна­ние артиллерии с искренней верой в аиста.

Пальба из ста одного орудия, чем всегда ознаменовы­валось рождение августейшего младенца, очень удивила нас.

— Господу было угодно, — возвестил нам наш воспи­татель, — даровать их Императорским Высочествам сына.


На другой день нам разрешили войти в покои матери и посмотреть на новорожденного брата. Все улыбались и думали, что мы, мальчики, будем ревновать его к матери. Мои братья молчали, я же был преисполнен самых неж­ных чувств по отношению к маленькому. Глядя на крас­ное, сморщенное лицо новорожденного, я чувствовал к нему жалость.

Три недели спустя состоялось таинство Крещения. Маленький Алексей тихо лежал на шелковой подушке в длинной кружевной рубашке, перевитой голубой лентой ордена Св. Андрея Первозванного. Когда его окунали в воду, он жалобно закричал. Архиепископ читал особую молитву. Потом старая придворная дама в сопровожде­нии целого штата военных и гражданских чинов в полной парадной форме понесла Алексея в покои матери. Ни мать, ни отец, согласно обычаю Православной Церкви, не могли присутствовать при крещении.

Той весной мы покинули Тифлис ранее обычного, что­бы провести шесть недель в крымском имении нашего дяди. На пристани в Ялте нас встретил он сам, Государь Император, который, шутя, сказал, что хочет видеть само­го дикого из своих кавказских племянников.

Мы ехали в знаменитый Ливадийский дворец, извест­ный своей роскошной растительностью.

Длинная лестница вела от дворца прямо к Черному морю. В день нашего приезда, прыгая по мраморным сту­пенькам, я налетел на улыбавшегося маленького мальчи­ка моего возраста, который гулял с няней, держащей ма­ленького ребенка на руках. Мы внимательно осмотрели друг друга. Мальчик протянул мне руку и сказал:

— Ты, должно быть, мой кузен Сандро? Я не видел те­бя в прошлом году в Петербурге. Твои братья говорили мне, что у тебя скарлатина. Ты не знаешь меня? Я твой ку­зен Ники, а это моя маленькая сестра Ксения.

Его добрые глаза и милая манера обращения удиви­тельно располагали к нему. По-видимому, я тоже понра­вился ему, потому что наша дружба, начавшись с этого момента, длилась сорок два года. Старший сын наслед­ника цесаревича Александра Александровича, он взо­шел на престол в 1894 году и был последним представи­телем династии Романовых.

Ничто не может изгладить из моей памяти образа жизнерадостного мальчика в розовой рубашке, который сидел на мраморных ступенях Ливадийской лестницы и следил, хмурясь от солнца, своими удивительной формы глазами, за далеко плывшими по морю кораблями. Я же­нился на его сестре Ксении девятнадцать лет спустя.

...Вспоминая свое детство, строгость воспитания и обращения с нами, должен сказать, что все это имело са­мое благотворное влияние на всю последующую жизнь. Должен добавить, что все монархи Европы, казалось, пришли к молчаливому соглашению, что сыновья долж­ны быть воспитаны в трезвящем страхе Божием для пра­вильного понимания будущей ответственности перед страной.

 

Имперский Вестник, июнь 2002, № 62

 




Comments