?

Log in

No account? Create an account
Tsar-1998

December 2018

S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     
Powered by LiveJournal.com
Tsar-1998

АТОМИЗАЦИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА – Марко Маркович – Часть I


    Владимир  Димитриевич[1]:  Господин Маркович, сейчас повсюду в мире, а особенно среди нас, сербов - мы ведь про­блему, так сказать, чувствуем на собственной коже - идут разговоры о «новом мировом порядке». Мнения разделяют­ся: одни утверждают, что это осуществление наидревней­шей мечты людей - мечты о счастье и мире для всего чело­вечества, другие же считают, что за демагогическими ло­зунгами о гармонии и мире скрывается страшное обличье зла. Аргументы обеих сторон зачастую или демагогичны, или обусловлены чрезмерной простотой сердечной... Где, по-ва­шему, истина о новом мировом порядке? Что это, в сущнос­ти? Ведь если это порядок новый, то он нов по отношению к чему-то старому, к какому-то прежнему порядку и его цен­ностям.

Марко С. Маркович[2]: Определение нового мирового по­рядка можно было бы свести к двум словам - атомизация челове­чества. Если бросим взгляд на новую мировую историю, получаем впечатление, что сталкиваются два течения. Французская револю­ция разрушает региональные и сословные сообщества, превращая их в административные единицы и создавая «Нацию» - всесиль­ное государство, которое в XX веке доходит до этатизма. Войны за создание национальных государств продолжались более столетия. А сейчас идет разрушение этих государств во имя регионализма. Но чем сильнее будет этот регионализм, тем больше будет конф­ликтов. Разделите Сербию на регионы, и завтра вы получите реги­ональные войны у нас. Вспомните, что итальянские города, и не только они, веками воевали между собой. А это значит, что «мир», который несет нам новый мировой порядок, - не более чем иллю­зия. Экстремные национализмы и регионализмы имеют одинако­вые последствия.

В.Д.: Между тем мы были свидетелями возвышения и рас­пада тоталитарных режимов. Какую роль сыграл тотали­таризм по отношению к этим двум тенденциям?

М.С.М.: Тоталитаризм их объединял, уничтожая и государ­ства, и народы, и религии, а также естественные или региональ­ные сообщества. Если бы он - в своем большевистском виде - остался верен этой программе, то до конца бы шел своей дорогой, усеянной гулагами и геноцидами. Но большевизм не оправдал на­дежд своих всемирных руководителей. После Сталина значитель­но замедлилось уничтожение представителей славянства и Право­славия миллионами. Хрущев, правда, возобновил гонения на Пра­вославную Церковь, но это было временным явлением. На Западе появился страх, что Советский Союз может превратиться в своего рода Российскую империю - особенно, когда он вмешался в конфликты на Ближнем Востоке. И все-таки тоталитаризм послужил полигоном и стал социологической моделью для реализации но­вого мирового порядка. Через международные организации тота­литарная система - которую так досконально описала Хана Арент[3], - сейчас начинает распространяться и конкретизировать­ся в мировом масштабе. Новый Порядок - конечное осуществле­ние этого идеала, это новый и последний этап истории человече­ства, если история эта и далее будет развиваться по предвиде­ниям великих магов.

В.Д.: Хана Арент указывала прежде всего на разбивание, дробление и атомизацию человека, считая, что концлагерь является моделью общества будущего.

М.С.М.: Да, но она признавала, что предпосылками тоталитаризма были социальная атомизация и экстремный индивидуа­лизм, вместе взятые. Параллельно с разрушением естественных сообществ уже Французская революция, с присущим ей демокра­тическим индивидуализмом, положила начало дроблению челове­ка и его личности, превращая его в одиночку, единицу, число.

В.Д.:  Хорошо, что мы вернулись к Французской революции. Возникла опасность, что этот разговор начнем с вывода. Многие серьезные исследователи считают, что Француз­ская революция стала поворотным моментом хода исто­рических событий, когда вместо старого (христианства и монархии) предложено нечто новое. Насколько верно это суждение о Французской революции как основании совре­менной идеологии нового мирового порядка? Если в этой революции было нечто ключевое, то что оно собою представляет?

М.С.М.: Разрешите сначала остановиться на понятии «новое». Французская революция действительно представляет нечто новое в современной истории. Но поскольку история повторяется, в шпенглеровском смысле, согласно которому все «культуры» проходят через те же фазы, то, несомненно, что подобные идеи находятся уже у Платона. Любая идеология начинается с выравнивания, сти­рания всего органичного, с «вытертой доски» («tabula rasa»). Же­лая изобразить идеальное общество, Платон в своей «Республи­ке»[4] прежде всего уничтожает семью. А посмотрите, как поступа­ет Аристотель, размышляя об обществе в «Политике»[5]. В отличие от Платона он принимает во внимание прежде всего конкретные сообщества: семью, деревню и город. К счастью, за редкими исключениями, идеал Платона остался «мертвым словом» на бума­ге, тогда как Французская революция принесла несчастье Фран­ции и человечеству на многие годы.

В.Д.: Вы упоминаете идеологии. Но демократы идеологии осуждают. По их мнению, демократия не является идеоло­гией.

М.С.М.: К сожалению, они осуждают все идеологии, кроме демократической. А является ли демократия идеологией, судите сами по анализу, проведенному Ипполитом Теном в связи с мето­дом, который Руссо применил в «Общественном договоре»: «Вы­деляется одна простая дата, очень общая, очень доступная наблю­дению, очень известная, которую даже самый рассеянный и самый слабый школьник может понять. Отбросьте все различия, которые отделяют одного человека от других; сохраните от него часть, об­щую для него и других. Этот остаток есть человек вообще... Таким образом получилась единица общества; объединим несколько ты­сяч таких, сто тысяч, миллион, двадцать шесть миллионов - и вот нам французский народ. Он предполагает людей, рожденных в двадцать первом году, без родителей, без прошлого, без традиций, без обязанностей, без отечества, и которые, будучи впервые со­бранными вместе, впервые дискутируют между собой»[6]. Если смо­жете провести этот замысел в жизнь — вы уже народ превратили в стадо. А если добавите ко всему еще революционный террор, это будет уже стадо, которое время от времени уводят на бой­ню. Мне представляется, что это наилучший ключ для понима­ния Французской революции.

В. Д.: Чтобы мы оставались как можно более объективными, может, лучше пусть сам Руссо изложит нам свое мнение?

М.С.М.: В таком случае критика Тена Вам покажется блед­ной. Руссо имел механистическое представление о человеке. Он говорит «о человеческой машине»[7]. В связи с заключением общественного договора он требует от человека тотального отчуж­дения[8]. «Общая воля» у него над волей демократического боль­шинства («волей всех») и должна ее формировать[9]. Законодатель имеет власть изменять человеческую природу[10]. «Гражданская ре­лигия» - над христианской, и христиане ей должны покоряться, тем более, что они созданы быть рабами. В противном случае будут изгнаны из страны. Если они эту догму признают, но не будут себя вести в соответствии с ней, подвергнутся смертной казни[11]. Мы не смеем забывать также о двух его принципах, на которых основываются Французская революция и демократия: «Кто осмелится сказать: «Вне Церкви нет спасения», тот должен быть изгнан из Государства, за исключением случая, когда Цер­ковь - это Государство, а его властелин - Первосвященник»[12]. И еще: «Нет рабства совершеннее, чем то, которое принимает вид свободы»[13].

В Д. От Французской революции идет и разделение на «ле­вых» и «правых» политиков...

М.С.М.: ... И для Франции это осталось «раной неизлечи­мой». Ростки такой нетерпимости проявляются и у русских, но в главном она имеет происхождение от революционного террора. Любой государственный кризис ведет к взаимному истреблению. После Революции до настоящего времени имело место восемь кон­фликтов, или состояний массовой резни, которые в большинстве случаев следует отнести на счет «левых». И до наших дней не нашлось ни одного руководителя государства, который бы эту без­дну преодолел и стал выше такого конфликта, потому что среди них никто не осмелился признать всю истину о Революции и от­делить позитивное от негативного. Исключение составлял поэт и литератор Шарль Пеги (Charles Péguy), который в 1914 году по­гиб на фронте. Как раз накануне Первой мировой войны он сумел соединить французский патриотизм и традицию с культом труда и уважением к крестьянину и рабочему. Можно сказать, что фран­цузские солдаты на Марне и перед Верденом сознательно или не­сознательно поддерживались его духом, погибая одновременно за монархию Жанны Орлеанской и за Республику. Не удивитель­но, что Великая и Вечная Франция последний раз проявила себя в той войне.

В.Д.: Те, кого называют, иногда с издевкой, «теоретиками заговоров», следующей ступенью в навязывании нового мирового порядка считают большевистскую революцию, итогами которой стало исчезновение самой мощной православной монархии, а так­же, после Второй мировой войны, нахождение Восточной Евро­пы в когтях коммунистического атеизма (конечно, мы не забыва­ем и Китай, Камбоджу, Вьетнам). Может ли быть проведена некая «прямая» линия от Робеспьера до Ленина и его коммунистических наследников?

М.С.М.: В этом нет сомнения. Целые книги посвящены сход­ству Робеспьера с Лениным[14]. Сам Ленин эту связь признавал. Но сходство их методов относится прежде всего к революционной практике, к перманентному террору, к непрекращающейся внут­ренней войне, которая становится движущей силой общества и государства. Между тем упомянутая «прямая линия», которая идет от Французской революции до Октябрьской, не ограничивается родством революционного и большевистского террора. Сходство глубже, оно имеет теоретическую основу и корни в тоталитаризме Руссо, а также в коммунизме французских революционеров.

В.Д.: Что вы имеете в виду конкретно, кроме известных по­пыток, время от времени, осуществить коммунистические идеалы?

М.С.М.: Сначала обратим внимание на ставшие крылатыми революционные высказывания Руссо: «Человек рожден быть свободным, а повсюду в оковах»[15] или « Тот, кто первым огородил свое имение, решившись сказать: «Это мое», и нашел простодуш­ных людей, которые ему поверили, был настоящим основополож­ником гражданского общества»[16]. По мнению Энгельса, Руссо бли­же всего к коммунизму тогда, когда описывает этапы человечес­кой коррупции, которые называет «революциями». В этом «прогрессе неравенства» Руссо выделяет три эпохи. Первая - со­здание Закона и Права частной собственности (богач и бедняк), вторая - учреждение Магистратуры (сильный и слабый), а тре­тья — переход власти легитимной в своевольную (хозяин и раб). Профессор Иерусалимского университета Талмон, которого це­нил и Слободан Ёванович, идет дальше и в руссоизме отмечает «политический мессианизм», видит «школу, определяющую по­литику как искусство применять данную философию для орга­низации общества»: «Конечная цель политики не будет достиг­нута до тех пор, пока эта философия не станет господствовать во всех сферах жизни»[17].

В Д.: Короче говоря, Вы считаете, что идеологи Французской революции влияли не только на Ленина, но и на Маркса.

М.С.М.: Да это очевидно. Заметным является влияние, кро­ме Руссо, революционеров с коммунистическим вдохновением - таких, как Робеспьер, идеологов - таких, как Бабеф, с его коллективизмом[18] и этатизмом[19], Буонаротти, Силвен Марешал, автор «Манифеста равных», и многие другие. Маркс и Энгельс после­днего из упомянутых считали предтечей их «Коммунистического манифеста»[20].


Из книги «Православие и Новый мировой Порядок», Изд.  Православное братство во имя Архистратига Михаила, Минск, 2004.

См. Часть II в следующем выпуске 18 марта 2012 г.


[1] Сербский журналист, не принимать за создателя известного издательства «L’Age d’Homme».   

[2] См. предыдущую статью в Письмах от 15 марта 2012 г.

[3] Hannah Arendt. Le système totalitaire, Paris, Ed. Du Seuil, 1972

[4] Платон. Република. Книга V. с. 459-560.

[5] Аристотель. Политика. I. 1252 до 26

[6] Hippolyte Taine. Les origines de la France contemporaine, t. I. L’Ancien Régime. Paris, Hachette, 1880.

[7] Jean-Jacques Rousseau. О неравенстве между людьми. I.

[8] Jean-Jacques Rousseau. Об общественном договоре. Г, 6.

[9] Там же. II, 6.

[10] Там же. II, 7.

[11] Там же. IV, 8.

[12] Там же. IV, 8.

[13] Jean-Jacques Rousseau. Эмиль. Кн.ІІ.

[14] Mathiez Albert, Le bolchévisme et le jacobinisme : Commentaire. Paris, 1989, 351-357.

[15] Jean-Jacques Rousseau. Об общественном договоре. I, 2.

[16] Jean-Jacques Rousseau. О неравенстве между людьми. II.

[17] Talmon J.L. Les origines de la démocratie totalitaire. – Paris, Calman-Lévy,  1952/1956, p. 12.

[18] Babeuf Grachus. Manifeste des égaux in Histoire de la conspiration pour l’égalité par Buanaroti. – Paris, 1985, p. 70

[19] Bertrand de Jouvenel.  Du pouvoir. Histoire naturelle de la croissance. – Paris. Constant Bourquin/Bibl. du Cheval ailé, 1947, p. 208, 431.

[20] Цит. По: Talmon. Ор. Cit., p. 395.

Comments