?

Log in

No account? Create an account
Tsar-1998

November 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  
Powered by LiveJournal.com
Tsar-1998

ДУХОВНЫЯ СИЛЫ РУССКОЙ ДРЕВНОСТИ – ЧАСТЬ Ι

Очередная задача русской исторической науки. Париж 1955 г.

Высота культурнаго уровня того или другого народа измѣряется не столько его численностью и количествомъ освоенной имъ земли, не столько его промыслами и торго­вой предпріимчивостью, и даже не столько его политическимъ и гражданскимъ строемъ, сколько духовнымъ содержаніемъ его жизни. Духовныя силы даютъ крѣпкую основу для народнаго дѣланія, указываютъ ему высшія цѣли и укрѣпляютъ сознаніе народной мощи, твердой въ преодолѣніи всѣхъ мраковъ и бѣдъ, обременяюшихъ пути жизни, и необходимой въ дѣлѣ ея разумнаго устроенія. Поэтому для того, чтобы увидѣть и оцѣнить въ полной мѣрѣ неправду предпосылки нормамскаго ученія, утверждающей «дикость» до-варяжскихъ славянъ, надо познать ихъ духовный міръ, какъ первоисточникъ ихъ культурнаго развитія.

Духовная жизнь славянъ русской равнины — какъ и всякая духовная жизнь — питалась опытомъ вѣры.

Назначеніе народа не состоитъ только въ томъ, чтобы хорошо и плодотворно совершать свое земное дѣло. Въ са­момъ устроеніи этого дѣла, въ самомъ способѣ, какимъ великій народъ рѣшаетъ свои жизненныя задачи, онъ исполняетъ (или же разрушаетъ) иные завѣты, изъ иного міра упадающіе въ его сознаніе. Культура страны слагается взаимодѣйствіемъ въ душѣ народной голосовъ земли и откровеній неба.

Попробуемъ же узнать, какъ воспринимали наши славя­не до-варяжской эпохи неземные глаголы, какъ отражалась въ ихъ сознаніи великая тайна жизни, ее направляющая, тайна Бога. Съ трудюмъ добывается такое знаніе. Религіозный опытъ, рожденный въ глубокихъ колодцахъ души, не легко познается въ ея проявленіяхъ, но легко прячется за завѣсой бѣгущихъ временъ. Какъ узнаемъ мы чувства далекихъ отъ насъ предковъ, когда плохо понимаемъ свои собственныя? Какъ достигнемъ мы религіозный опытъ давно минувшей эпохи, когда о немъ лишь невнятно говорятъ показанія чуждыхъ ему людей, намёки языка и блѣдныя отраженія древняго культа въ быту народа, въ его реченіяхъ и сказаніяхъ?

Не надо забывать и того, что не чувства и мысли лю­дей толпы, но лишь чувства и мысли избранныхъ могли бы открыть истинный смыслъ современныхъ имъ религіозныхъ воззрѣній. Народной вѣрой руководятъ немногіе водители; за ними, по мѣрѣ силъ, слѣдуютъ болѣе слабыя души, под­ражая имъ и умудряясь, но не достигая ни ясности ихъ видѣнія, ни очевидности ихъ разумѣнія. Не тѣ которые идутъ по проторенной дорогѣ, даютъ духовное мѣрило народной вѣры, но тѣ, которые пролагаютъ пути. О древней религіи индусовъ мы вправѣ судить по религіозной поэзіи Ведъ, объ иранской вѣрѣ — по гимнамъ Авесты. Гдѣ же тѣ пророки, тѣ поэты, которые могли бы раскрыть передъ нами подлинную суть нашей языческой вѣры? Мы не знаемъ ихъ... И не потому ли вѣрованія нашихъ предковъ такъ долго казались намъ лишь наивнымъ забдужденіемъ дикарей? Имена языческихъ боговъ ничего не говорили нашему сердцу, наша мысль равнодушно блуждала среди обрывковъ народныхъ суевѣрій, мимоходомъ разсказанныхъ лѣтописцемъ, и осуждала ихъ, какъ ненужный соръ, замутившій когда-то чистоту христіанскаго вѣроученія. Между тѣмъ, если изслѣдовать древнерусскія вѣрованія съ сочувствующимъ внимаиіемъ, если вос­пользоваться новыми способами ихъ научнаго познаванія и сопоставить ихъ съ воззрѣніями другихъ народовъ, то въ нихъ откроется и глубокое чувство и работа пытливаго ума.

Первое знаніе о живыхъ силахъ языческой вѣры даютъ намъ тѣ свойства религіознаго опыта, которыя не зависятъ отъ своеобразія переживающаго его народа. Такъ, въ самомъ существѣ каждаго акта вѣры дана очевидность Божія бытія, очевидность высшей и совершенной жизни, таинствен­но воздѣйствующей на нашу земную жизнь. Это откровеніе, дѣлающее человѣка человѣкомъ, можетъ быть перво­начально растворено въ чувствѣ безотчетномъ, не постигаемомъ мыслью; лишь долгимъ созерцаніемъ и размышленіемъ выращивали народы изъ этого гдубокаго опыта души болѣе или менѣе отчетливыя представленія о сущности божественнаго начала и объ отношении его къ созданнымъ имъ мірамъ.

Въ общеніи съ Божествомъ, душа человѣка необходимо должна была узрѣть его единство: такъ единственно, необы­чайно, такъ отлично отъ многихъ, безконечно разнообразныхъ земныхъ чувствъ, такъ всеобъемлюще побѣдно и такъ неисчерпаемо переживалось откровеніе Тайны. Много въ жизни таинственнаго, но Божественная Тайна одна. И такъ чудесно, такъ благостно чувство этой Тайны, что душа не можетъ не увидѣть въ ней благую силу, благого Бога.

Самые первобытные народы молятся единому доброму Богу — фактъ, часто изумлявшій христіанскихъ миссіонеровъ и изслѣдователей жизни дикарей[1]. Правда, воспріятіе божьяго единства не мѣшало язычникамъ поклоняться многимъ богамъ. Но это умноженіе числа боговъ было какъ бы раздробленіемъ единой божественной силы. Исконное, чувство единой Тайны помогало узнавать божественное на­чало въ отдѣльныхъ явленіяхъ природы, и тутъ же объеди­няло многихъ природныхъ боговъ вѣрою въ единаго высшаго Бога, ихъ отца-создателя и владыку надъ всѣми ними.

Въ незапамятныя времена славяне могли получить такія вѣрованія отъ своихъ предковъ — пра-арійцевъ. Яви­лись ли племена этого древняго народа изъ Азіи, какъ дума­ли раньше или они искони сидѣли въ Европѣ, какъ думаютъ многіе теперь[2], или же то были люди арктическихъ странъ, гонимые оледенѣніемъ своей родины и вливавшіеся въ туземныя племена Европы[3]важно то, что у нихъ уже былъ религіозный опытъ, который они и передавали своимъ потомкамъ: славянскимъ и другимъ племенамъ.

На основаніи сравнительнаго изученія арійскихъ языковъ можно уже сдѣлать выводъ, что мысль этихъ древнихъ людей вырастила изъ первоначальнаго религіознаго чувства идею божьяго единства и божіей благости и дала своему богу имя «Дьеусъ» (Djeûs). Это былъ богъ свѣта, сіяющій за предѣлами видимыхъ небесъ, отецъ боговъ и людей, податель жизни, чистый святой источникъ благихъ даровъ — огня и влаги, блюститель, права и порядка на землѣ[4].

Идея высшаго благого божества перешла изъ арійскаго прошлаго и къ славянамъ. «Они признаютъ одного бога, создателя молніи, единымъ господомъ всего», пишетъ въ VI вѣкѣ нашей эры византійскій писатель Прокопій[5]. Онъ не говоритъ объ имени этого высшаго божества, но мы знаемъ, что славяне не называли верховнаго бога, какъ ихъ предки, Дьеусъ (Djeûs). Въ нашей древней лѣтописи мож­но встрѣтить два имени для повелителя вселенной — Богъ и Перунъ[6]. Это второе божество замѣщаетъ иногда — въ текстѣ лѣтописи — творца міра; и слово «богъ», прилагаясь къ его имени, получаетъ смыслъ «божественнаго вообще». Такъ, лѣтописецъ, въ разсказѣ о первомъ договорѣ Олега съ Гре­ками (907 г.), говоритъ: «и кляшася оружіемъ своимъ и Перуномъ, богомъ своимъ, и Волосомъ, скотьимъ богомъ и утвердиша миръ». Но договоръ Игоря (945 г.) сначала упоминаетъ имя Бога и только потомъ имя Перуна: «а елико ихъ некрещены суть, да не имуть помощи отъ Бога, ни отъ Перуна»; богъ грозы является здѣсь, какъ особое божество, занимающее второе мѣсто послѣ главнаго бога. Въ договорѣ Святослава (971 г.) клятва утверждается и на имени Бога, и на имени Перуна.

Имя «Богъ» замѣнило у нашихъ славянъ имя Дьеусъ[7]. Никто не знаетъ, какъ и когда произошла эта замѣна. Въ религіозныхъ памятиикахъ Востока встрѣчается слово Bhaga, какъ имя одного изъ братьевъ высшаго бога индусовъ — Варуны; Bhaga означаетъ «благостно одаряющій», это — божество, въ которомъ особенно ярко проявилась одна изъ духовныхъ сторонъ божественной природы — доб­рота, въ ея неисчерпаемой щедрости излучающаяся на при­роду и людей и благословляющая ихъ несчетными дарами[8]. Но въ религіозномъ опытѣ славянъ эта безграничная бла­гость, это неисчерпаемое богатство доброты, изливаемое на убогихъ, — а кто же не убогъ передъ сіяніемъ божествен­наго свѣта? — было испытано, какъ сущность высшаго бо­жества, единаго повелителя жизни.

Идея благости, какъ высшаго начала жизни, стала для нашего славянства первоосновой его духовной самобытно­сти и его культуры. Въ этомъ простомъ словѣ «Богъ» и въ этомъ простомъ чувствѣ добра, сосредоточившемъ въ себѣ высшее духовное содержаніе жизни, слѣдуетъ искать нача­ло основныхъ идей, властно направляющихъ исторію русскаго народа.
Верховный богъ нашихъ предковъ, постигаемый въ бла­гости своей внутреннимъ опытомъ души, не имѣетъ видимаго образа: вокругъ его имени воображеніе славянина не созда­вало никакихъ миѳовъ. Въ его идеѣ сосредоточивалась та несказанность и неисчерпаемость религіознаго переживанія, то духовное его богатство, которое мы испытываемъ, какъ жизнь, отличную отъ обычной видимой жизни, являющуюся какъ-бы внѣ ея земного русла. Въ его идеѣ было заложено начало того одухотворенія земного опыта души, безъ кото­раго невозможна высшая культура. Народная вѣра славянъ до конца язычества берегла чистоту и величіе этой древней идеи. Не совсѣмъ такъ было у другихъ арійцевъ. Въ Индіи великаго Варуну вытѣснилъ войнолюбивый, героическій Индра[9]. Въ Персіи матеріализацію боговъ остановилъ лишь религіозный геній Заратустры. Величественный образъ гре­ческаго Зевса исказили мало по малу слишкомъ человѣческія черты и слишкомъ человѣческія похожденія. Старые боги германцевъ — Ваны были забыты, и новыя божества — Азы съ Воданомъ-Одиномъ во главѣ, болѣе похожія на вождей и воиновъ, чѣмъ на боговъ, замутили религіозную жизнь народа дымнымъ вихремъ своихъ приключеній. Меж­ду тѣмъ, о вѣрѣ западныхъ славянъ, поселившихся на южныхъ берегахъ Варяжскаго моря, германскій лѣтописецъ XII вѣка Гельмольдъ сообщаетъ: «Между многообразными божествами, которымъ присвоены поля, лѣса, печали и радости, они признаютъ одного бога, въ небесахъ, повелѣвающаго прочими богами, и вѣрятъ, что онъ, всемогущій, заботится только о небесномъ, другія же божества, которымъ розданы разныя должности, подчинены ему, произошли отъ его крови и тѣмъ знатнѣе, чѣмъ ближе родствомъ къ этому богу боговъ»[10].

Верховный богъ пребывалъ на небѣ, вдали отъ земли, и эта особенность славянской вѣры поддерживала грань меж­ду небомъ и землей, между духовнымъ свѣтомъ и земными огнями. Эта вѣра должна была дать опору для развитія въ душѣ славянина того опыта отрѣшенности, который охранялъ образы боговъ отъ свойствъ слишкомъ человѣческихъ, отъ чувствъ и дѣлъ эемного дня. Способность русскаго на­рода к воспріятію отрѣшенной святости получила дальное развитіе въ позднѣйшія, христіанскія времена. Русская душа созерцала своихъ святыхъ, освобожденными отъ чувствъ и страстей человѣка, и лики нашихъ иконъ полны тишиной и покоемъ, навѣянными близостью невидимаго міра. Такъ было и у рядовыхъ иконописцевъ, и у геніальныхъ мастеровъ. Въ нѣжной одухотворенности ангеловъ Рублева[11], въ дѣтской радостности Діонисіевой Маріи[12], въ строгихъ ликахъ архангелювъ, наблюдающихъ за входящими въ храмъ и выходящими изъ него[13], сіяютъ лучи того свѣта, который пребываетъ на небѣ и далекъ отъ земли.

Созерцаніе благостной природы божества вырастило и укрѣпило въ душѣ славянства совѣстное различеніе между добромъ и зломъ, и нравственное сознаніе никогда не тускнѣло въ его исторіи. Но, сознавая темное, злое начало жизни, наши предки не склонны были надѣлять его большой силой. Они не знали злого божества, какъ это было у Персовъ, у которыхъ богъ зла Ангромайнью или Ариманъ былъ почти такъ же могучъ, какъ благой Агура-Мазда. Для нашихъ предковъ зло являлось или какъ ущербленность той или дру­гой силы жизни[14], — народъ называетъ преступниковъ несчастными, т. е. лишенными «части», доли божественнаго доб­ра — или же, какъ ложное ея примѣненіе. Поэтому оно не имѣло внутренно-единой сущности и пребывало разсѣяннымъ во множествѣ жизненныхъ золъ, воплощалось во множе­ствѣ демоновъ или чудовищъ, затмевавшихъ иногда сіяніе боговъ. Въ «Словѣ о полку Игоревѣ» «черный Дивъ кличетъ върху древа», враждуя со свѣтлыми князьями, Дажьбожьими внуками; въ сказкахъ свѣтлый царевичъ побѣдно борется со страшнымъ зміемъ; въ былинѣ Илья Муромецъ одолѣваетъ Соловья-Разбойника... У западныхъ славянъ злые демоны, дэвы, живутъ на дикихъ утесахъ; властью добраго бога, обитавшаго на священной горѣ, отдѣленной отъ утеса бурнымъ потокомъ, или морскимъ заливомъ, злой демонъ низ­вергался въ бездну, почему и скалистое жилище его называ­ется «Дэвинъ скокъ»[15].

Признавая эти отдѣльныя столкновенія добра со зломъ и побѣды добра надъ злою силой, душа древняго славянина, въ глубинѣ своей, не хотѣла обострять борьбу между про­тивостоящими другъ другу началами жизни. Въ германской лѣтописи можно найти указаніе на идейную постановку про­блемы зла у славянъ Варяжскаго моря. «Въ Щетинѣ идолъ Триглава имѣлъ на глазахъ и на ушахъ золотыя повязки и, по толкованію жрецовъ, эти повязки именно означали, что ихъ верховный богъ не хочетъ видѣть грѣховъ людскихъ, что онъ мюлчитъ о нихъ и какъ бы о нихъ не вѣдаетъ»[16]. На основную проблему зла, на вопросъ, какъ примирить всемо­гущество добраго божества съ существованіемъ зла въ мірѣ, жрецы щетинскаго Триглава отвѣчали: богъ знаетъ, что зло есть, но пренебрегаетъ его существованіемъ, божье дѣло дѣется такъ, какъ будто бы зла не было вовсе.

Не трудно видѣть въ основѣ такого рѣшенія проблемы зла идею божьей благости и божьей отрѣшенности отъ зем­ной грѣховной жизни; свойства эти были перенесены съ вер­ховнаго божества и на другихъ боговъ, подчиненныхъ глав­ному богу, и въ томъ числѣ на Триглава щетинскаго. На­сколько глубоко заложенъ былъ въ душѣ нашихъ предковъ этотъ религіозно-нравственный опытъ, показываетъ отношеніе русскаго народа къ явленіямъ зла въ мірѣ.

Свидѣтельство германскаго лѣтописца относится къ
XII вѣку, а въ XIX вѣкѣ русскій писатель замѣчаетъ: «Меня невольно по­разила способность русскаго человѣка примѣняться къ обычаямъ тѣхъ народовъ, среди которыхъ ему случается жить. Не знаю, достойно порицанія или похвалы это свойство ума, только оно доказываетъ неимовѣрную его гибкость и присутствіе того яснаго здраваго смысла, которое прощаетъ зло вездѣ, гдѣ видитъ его необходимость или невозможность его устраненія»[17].

Продолжение: см. ниже ЧАСТЬ ΙΙ






[1] Cp. Schröder. Arische Religion. 81. (1914). Tylor. Anfäge der Cultur. II, 333.
[2] Cp. Niederle. Manuel de l’antiquité Slave. I. Schröder. Arische Religion. I, 215…
[3] Y. Wirth. Der Anfang der Menschenheit.
[4] Schröder. Arische Religion. I, 567…
[5] Прокопій. О Готской войнѣ. ΙΙΙ.
[6] Достоинство верховнаго бога принадлежало, повидимому, и Сварогу; но объ этомъ божествѣ и его культѣ мы имѣемъ мало свѣдѣній.
[7] Cp. Schrôdder. Arische Religion. I, 286.
[8] Cp. Schrôdder. Arische Religion. I, 287… 288…
[9] Риг-Веда. Х, 124.
[10] Helhold. I, 84, у Гильфердинга. Исторія Балтійскихъ СлавянъБ Ш, 160.
[11] Икона Святой Троицы изъ Троице-Сергіевой Лавры. XV вѣкъ.
[12] Фреска въ Ѳерапонтскомъ монастырѣ. 1500.
[13] Ярославскій храмъ Ιоанна Предтечи, что въ Толчковѣ. XVII вѣкъ.
[14] Въ былинахъ слово «воръ» замѣняется словомъ «глупый» (40 каликъ со каликою), убійство объясняется нехваткой ума-разума (смерть Чурилы). У Ор. Миллера. Илья Муромецъ и богатыр­ство Кіевское.
[15] Strzygowski. Le temps du Feu. Revue des arts Asiatiques. IV. 1927.   Жилищемъ одного изъ добрыхъ боговъ — была при­морская скала острова Рюгена, на вершинѣ которой стоялъ храмъ Святовита; фундаментъ этого храма уцѣлѣлъ до нашихъ временъ.
[16] Евво. 64. У Гильфердинга. Исторія Балтійскихъ Славянъ. I. 178.
[17] Лермонтовъ. Герой нашего времени. Бэла.

Comments