?

Log in

No account? Create an account
Tsar-1998

November 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  
Powered by LiveJournal.com
Tsar-1998

ПУШКИНЪ и РОССІЯ – Митроп. Антоній (Храповицкій) – ЧАСТЬ І

Слово предъ панихидой о Пушкинѣ [1].

Сегодня въ разныхъ концахъ нашего отечества предста­вители русской литературы и русскаго гражданства говорятъ о нашемъ великомъ народномъ поэтѣ — Пушкинѣ. Что скажетъ о немъ служитель церкви для духовнаго назиданія? Отвѣтъ на такой вопросъ не трудно почерпнуть изъ общественнаго настроенія сегодняшняго дня. Смотрите — имя Пушкина при­влекло сюда русскихъ людей самыхъ разнообразныхъ поло­женій и возрастовъ: и старцы и юноши, и мужчины и жен­щины, и военные и гражданскіе чины, и вельможи и скромные горожане, — считаютъ для себя дорогимъ и близкимъ имя по­койнаго поэта. Всѣ литературные, философскіе и политиче­скіе лагери стараются привлечь къ себѣ имя Пушкина. Съ какою настойчивостью представители различныхъ ученій ста­раются найти въ его сочиненіяхъ, или по крайней мѣрѣ въ его частныхъ письмахъ, какую нибудь, хотя маленькую, ого­ворку въ ихъ пользу. Имъ кажется, что ихъ убѣжденія, науч­ныя или общественныя, сдѣлаются какъ бы правдивѣе, убѣди­тельнѣе, если Пушкинъ хотя бы косвенно и случайно под­твердилъ ихъ. Гдѣ искать тому объясненія? Если бы мы были нѣмцами или англичанами, то вполнѣ правильное объясненіе заключалось бы, конечно, въ ссылкѣ на народную гордость, на мысль о Пушкинѣ, какъ о виновникѣ народной славы. Но мы, — русскіе, и свободны отъ такого ослѣпленія собою. Если мы кого горячо любимъ всѣ вмѣстѣ, всѣмъ народомъ, то для объясненія этого нужно искать причинъ внутреннихъ, нрав­ственныхъ. Спросимъ же мы свое русское сердце, что оно чувствуетъ при чтеніи безсмертныхъ твореній нашего поэта? Думаю, что съ нами согласятся всѣ, если мы скажемъ, что стихъ Пушкина заставляетъ сердце наше расширяться, сла­достно трепетать и воспроизводить въ нашей памяти и въ нашемъ чувствѣ все доброе, все возвышенное, когда либо пе­режитое нами. Бываетъ такъ, что въ минуты душевнаго утом­ленія и апатіи какой нибудь отрывокъ изъ Пушкина вдругъ поднимаетъ въ нашей душѣ самыя сложныя, самыя возвышен­ныя волненія. Такое дѣйствіе можно сравнить съ тѣмъ, когда большая и косная масса музыкальнаго органа вдругъ приводится въ движеніе чрезъ мощное прикосновеніе къ его ручкѣ; несложно и быстро вращательное дѣйствіе ручки, а вдругъ чудная сложная мелодія издается мертвою машиной.

Великій Достоевскій объясняетъ любовь русскаго народа къ Пушкину тѣмъ, что онъ вмѣщалъ въ себѣ въ степени выс­шаго совершенства ту широту русской души, изъ которой эта послѣдняя можетъ перевоплощаться въ умы и сердца всѣхъ народностей, обнимать собою лучшія стремленія всякой куль­туры и вмѣщать ихъ въ единствѣ нашего народнаго и хри­стіанскаго идеала. Опредѣленіе Пушкинской поэзіи вполнѣ справедливое; но оно недостаточно, чтобы объяснить близость Пушкина ко всякому русскому сердцу, хотя бы и совершенно чуждому международныхъ интересовъ. Перевоплощеніе Пуш­кинскаго генія не ограничивалось своимъ международнымъ значеніемъ. Онъ могъ перевоплощаться въ самыя разнообраз­ныя, иногда въ самыя исключительныя, настроенія всякаго вообще человѣка, любого общественнаго положенія и истори­ческой эпохи. Читая драматическія и лирическія творенія Пушкина, сколь часто каждый изъ насъ узнаетъ въ нихъ свои собственныя душевныя настроенія, свои колебанія, свои чаянія. Исключительное свойство художественнаго таланта Пушкина, столь глубоко захватывающаго всю внутреннюю жизнь своего читателя, заключается именно въ томъ, что онъ описываетъ различныя состоянія души человѣческой, не какъ внѣшній наблюдатель, мѣтко схватывающій оригинальныя и характерныя проявленія жизни и духа человѣческаго: нѣтъ — Пушкинъ опи­сываетъ своихъ героевъ какъ бы извнутри ихъ, раскрываетъ ихъ внутреннюю жизнь такъ, какъ ее опознаетъ самъ описы­ваемый типъ. Въ этомъ отношеніи Пушкинъ превосходитъ другихъ геніальныхъ писателей, напр. Шиллера и даже Шек­спира, у которыхъ большинство героевъ являются сплошнымъ воплощеніемъ одной какой нибудь страсти и потому внушаютъ читателю ужасъ и отвращеніе. Совсѣмъ не такъ у Пушкина: здѣсь мы видимъ живого цѣльнаго человѣка, хотя и подвер­гнутаго какой нибудь страсти, а иногда и подавленнаго ею, но всетаки въ ней не исчерпывающагося, желающаго съ нею бороться и, во всякомъ случаѣ, испытывающаго тяжкія мученія совѣсти. Вотъ почему всѣ его герои, какъ, бы они ни были порочны, возбуждаютъ, въ читателѣ не презрѣніе, а состраданіе. Таковы его — Скупой Рыцарь, и Анджело, и Борисъ Годуновъ, и его счастливый соперникъ Дмитрій Самозванецъ. Таковъ же и Евгеній Онѣгинъ, самолюбивый и праздный человѣкъ, но все же преслѣдуемый своею совѣстію, постоянно напоминающей ему объ убитомъ другѣ. Такъ, самое описаніе страстей человѣческихъ въ поэзіи Пушкина есть торжество совѣсти.

Ахъ, чувствую: ничто не можетъ насъ
Среди мірскихъ печалей успокоитъ;
Ничто, ничто... едина развѣ совѣсть —
Такъ, здравая, она восторжествуетъ
Надъ злобой, надъ темной клеветою;
Но если въ ней единое пятно,
Единое случайно завелося,
Тогда бѣда: какъ язвой моровой
Душа сгоритъ, нальется сердце ядомъ,
Какъ молоткомъ стучитъ въ ушахъ упрекомъ,
И все тошнитъ, и голова кружится,
И мальчики кровавые въ глазахъ..
И радъ бѣжать, да некуда... ужасно!
Да, жалокъ тотъ, въ комъ совѣсть нечиста![2]

Понятно теперь, почему намъ жалко всѣхъ его героевъ, по­чему намъ кажется, что хотя они и впали въ тяжкія престу­пленія, но они могли бы быть лучшими, и что мы сами чрез­вычайно похожи на того или другого изъ нихъ. Подобное вліяніе своей поэзіи на умы и сердца человѣческіе Пушкинъ предвидѣлъ, и не ошибемся мы, если къ этому именно пред­чувствію поэта отнесемъ его дерзновенныя слова, которыя онъ произнесъ на закатѣ своей литературной дѣятельности:

«И долго буду тѣмъ народу я любезенъ,
Что чувства добрыя въ немъ лирой возбуждалъ,
Что прелестью живой стиховъ я былъ полезенъ
И милость къ падшимъ призывалъ».

Но пріостановимся въ раскрытіи нравственнаго значенія Пушкина для русскаго человѣка: намъ уже слышатся возра­женія — могъ-ли имѣть такое вліяніе Пушкинъ, этотъ легко­мысленный, буйный юноша, не только себя самого, но иногда и свою лиру отдававшій на служеніе безпутству? Отвѣтимъ на этотъ вопросъ безпристрастно, ибо тогда еще лучше поймемъ значеніе переживаемаго событія. Вліяніе Пушкина не есть прямое воздѣйствіе высоконравственной личности, но воздѣй­ствіе его литературнаго генія. Не по своей волѣ, не вслѣдствіе нравственныхъ усилій получилъ онъ исключительную способность совершенно перевоплощаться въ настроеніе каж­даго человѣка и открывать въ немъ правду жизни читателю и самому себѣ, все это было свойствомъ его природы, даромъ Божіимъ. Пушкинъ былъ великимъ поэтомъ, но великимъ че­ловѣкомъ мы его назвали бы лишь въ томъ случаѣ, если бы онъ эту способность глубокаго состраданія людямъ и эту мысль о царственномъ значеніи совѣсти въ душѣ нашей съумѣлъ бы воплотить не только въ своей поэзіи, но и во всѣхъ поступ­кахъ своей жизни. Онъ этого не сдѣлалъ и постоянно отсту­палъ отъ требованій своей совѣсти, воспитанный въ ложныхъ взглядахъ нашей высшей школы и нашего образованнаго об­щества и подверженный съ дѣтства вліянію людей разврат­ныхъ. Свѣтлыя идеи своей поэзіи онъ почерпалъ въ изученіи жизни народной и въ самомъ своемъ поэтическомъ вдохно­веніи; ими онъ старался побороть свои грѣховныя страсти и надѣялся, что онъ достигнетъ возрожденія души своей въ той ея первоначальной чистотѣ и свѣтлости, какимъ она была одарена отъ Творца. Эту надежду онъ выразилъ въ извѣст­номъ стихотвореніи, описывающемъ, какъ невѣжественный маляръ исказилъ своими самовольными рисунками прекрасную картину древности. Но вотъ неумѣлая работа исказителя сти­рается временемъ и фреска первоначальнаго художника-генія возстаетъ во всей своей красотѣ.

—„Такъ исчезаютъ заблужденья
Съ измученной души моей.
И возникаютъ въ ней видѣнья
Первоначальныхъ чистыхъ дней" [3].


Какъ человѣкъ, Пушкинъ былъ конечно такимъ-же бѣд­нымъ грѣшникомъ, какъ и большинство людей его круга, но все же онъ былъ грѣшникъ борющійся, постоянно кающійся въ своихъ паденіяхъ. Лучшія его лирическія стихотворенія — это тѣ, въ которыхъ онъ оплакиваетъ такія паденія, и тѣ, которыми онъ выражалъ свое разочарованіе въ ложныхъ устояхъ тогдашней общественной жизни, его воспитавшей и затмевав­шей въ немъ правила христіанства еще въ дѣтскіе годы. Есть одно, мало замѣченное критиками, стихотвореніе, въ которомъ Пушкинъ описываетъ тѣ два, царящія въ нашей обществен­ной жизни, грѣховныя начала, что служили причиной его перво­начальнаго отступленія отъ дѣтской чистоты и отъ дѣтской вѣры. Это — демонъ гордыни и демонъ разврата.

Въ началѣ жизни школу помню я;
Тамъ насъ, дѣтей безпечныхъ, было много —
Неравная и рѣзвая семья.

Смиренная, одѣтая убого,
Но видомъ величавая жена
Надъ школою надзоръ хранила строго.

Толпою нашею окружена,
Пріятнымъ, сладкимъ голосомъ, бывало,
Съ младенцами бесѣдуетъ она.

Ея чела я помню покрывало,
И очи, свѣтлыя, какъ небеса;
Но я вникалъ въ ея бесѣды мало.

Меня смущала строгая краса
Ея чела, спокойныхъ устъ и взоровъ,
И полныя святыни словеса.

Дичась ея совѣтовъ и укоровъ,
Я про себя превратно толковалъ
Понятный смыслъ правдивыхъ разговоровъ.

И часто я украдкой убѣгалъ
Въ великолѣпный мракъ чужого сада,
Подъ сводъ искусственныхъ порфирныхъ скалъ.

Тамъ нѣжила меня деревъ прохлада;
Я предавалъ мечтамъ мой слабый умъ,
И праздномыслить было мнѣ отрада.
………………………..
Другія два чудесныя творенья
Влекли меня волшебною красой:
То были двухъ бѣсовъ изображенья.

Одинъ (Дельфійскій идолъ) ликъ младой —
Былъ гнѣвенъ, полонъ гордости ужасной,
И весь дышалъ онъ силой неземной.

Другой — женообразный, сладострастный.
Сомнительный и лживый идеалъ,
Волшебный демонъ — лживый, но прекрасный[4] ...

Болѣе подробно онъ раскрываетъ то же служеніе этимъ двумъ бѣсамъ въ лицѣ Евгенія Онѣгина. Забывъ свой нрав­ственный долгъ, какъ христіанина и гражданина, этотъ герой Пушкина усердно служилъ двумъ названнымъ бѣсамъ, гоняясь за житейскими наслажденіями: но неизгладимый изъ сердца, хотя и смутно сознаваемый, укоръ совѣсти постоянно отра­влялъ его жизнь какимъ-то неопредѣленнымъ стремленіемъ найти другія условія быта. И вотъ онъ, переѣзжая съ мѣста на мѣсто, подобно Каину, тщетно ищетъ покоя своей душѣ.

Наши патріоты, во главѣ съ великимъ Достоевскимъ, ви­дятъ причину печалей Пушкинскихъ героевъ въ ихъ отрѣ­шенности отъ народной жизни. Они правы, но условно. Пуш­кинъ дѣйствительно находилъ нравственную опору противъ ложныхъ устоевъ общественной жизни въ русскомъ народѣ и въ русскомъ историческомъ прошломъ; но онъ цѣнилъ то и другое не потому, что это наше родное, свое, а потому, что русская до-Петровская жизнь, и жизнь народная современная были именно вполнѣ согласны съ тѣмъ чистымъ и строгимъ обликомъ прекрасной учительницы, отъ которой отступилъ онъ для служенія двумъ демонамъ. Такого служенія была чужда наша прежняя церковно-народная культура, продолжающая и понынѣ жить въ нашей деревнѣ. Пушкинъ былъ народникъ, но прежде всего онъ былъ моралистъ, и народникомъ сдѣлался потому, что былъ моралистомъ. Мысль эта для многихъ по­кажется невѣроятной, но смотрите, гдѣ Пушкинъ былъ бо­лѣе великимъ поэтомъ, какъ не въ исповѣданіи своихъ раз­очарованій, своего раскаянія.

Я пережилъ свои желанья,
Я разлюбилъ свои мечты!
Остались мнѣ одни страданья,
Плоды сердечной пустоты.

Подъ бурями судьбы жестокой
Увялъ цвѣтущій мой вѣнецъ!
Живу печальный, одинокій,
И жду придетъ-ли мой конецъ?[5]
_______

Я дружбу зналъ, и жизни молодой
Ей отдалъ вѣтренные годы;
И вѣрилъ ей за чашей круговой
Въ часы веселій и свободы...

И свѣтъ, и дружбу, и любовь
Въ ихъ наготѣ отнынѣ вижу,—
Но все прошло! остыла въ сердцѣ кровь,
Ужасный опытъ ненавижу... [6]
_________

Когда для смертнаго умолкнетъ шумный день
И на нѣмыя стогны града
Полупрозрачная наляжетъ ночи тѣнь
И сонъ, дневныхъ трудовъ награда, —
Въ то время для меня влачатся въ тишинѣ
Часы томительнаго бдѣнья:
Въ бездѣйствіи ночномъ живѣй горятъ во мнѣ
Змѣи сердечной угрызенья;
Мечты кипятъ; въ умѣ, подавленномъ тоской,
Тѣснится тяжкихъ думъ избытокъ;
Воспоминаніе безмолвно предо мной
Свой длинный развиваетъ свитокъ:
И, съ отвращеніемъ читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь; и горько слезы лью,
Но строкъ печальныхъ не смываю.

Я вижу въ праздности, въ неистовыхъ пирахъ,
Въ безумствѣ гибельной свободы,
Въ неволѣ, въ бѣдности, въ чужихъ степяхъ
Мои утраченные годы.
Я слышу вновь друзей предательскій привѣтъ
На играхъ Вакха и Киприды,
И сердцу вновь наноситъ хладный свѣтъ
Неотразимыя обиды[7].

Достойно вниманія то, какъ высоко онъ цѣнилъ тѣ, даже небольшія добрыя вліянія, на которыя можно было ему опи­раться въ минуты нравственной борьбы, сколь отвѣтственнымъ предъ ними онъ себя считалъ, когда оказывался имъ невѣренъ.

Воспоминаньями смущенный
Исполненъ сладкою тоской,
Сады прекрасные, подъ сумракъ вашъ священный
Вхожу съ поникшей главою!

Такъ отрокъ Библіи — безумный расточитель —
До капли источивъ раскаянья фіалъ,
Увидѣвъ, наконецъ, родимую обитель,
Главой поникъ и зарыдалъ!

Въ пылу восторговъ скоротечныхъ,
Въ безплодномъ вихрѣ суеты,
О, много расточилъ сокровищъ я сердечныхъ
За недоступныя мечты!

И долго я блуждалъ, и часто, утомленный,
Раскаяньемъ горя, предчувствуя бѣды,
Я думалъ о тебѣ, пріютъ благословенный,
Воображалъ сіи сады![8]

Прочтите его стихотвореніе въ дни годовщинъ лицея, его признанія въ постоянной мысли о смерти («Брожу-ли я вдоль улицъ шумныхъ»), его стихи къ Филарету, или «По­дражаніе Джону Буньяну», и вы поймете, что только ложное воспоминаніе, ложная жизнь ввела въ служеніе страстямъ эту чистую душу, предназначенную не для нихъ, не для услов­ныхъ цѣлей жизни, но для чистой добродѣтели.

Вотъ почему изъ всѣхъ христіанскихъ молитвъ ему болѣе всѣхъ нравилась та, въ которой христіаниномъ испрашивается полнота добродѣтелей.

Но ни одна изъ ннхъ меня не умиляетъ,
Какъ та, которую священникъ повторяетъ
Во дни печальные Великаго поста;
Всѣхъ чаще мнѣ она приходитъ на уста —
И падшаго свѣжитъ невѣдомою силой
«Владыка дней моихъ! духъ праздности унылой,
Любоначалія, змѣи сокрытой сей,
И празднословія не дай душѣ моей;
Но дай мнѣ грѣть мои, о Боже, прегрѣшенья,
Да братъ мой отъ меня не приметъ осужденья,
И духъ смиренія, терпѣнія, любви
И цѣломудрія мнѣ въ сердцѣ оживи»[9].

Продолжение - См. ЧАСТЬ ІІ:
http://pisma08.livejournal.com/404845.html


[1] Сказано за литургіей въ Церкви Казанскаго Университета. Въ первый разъ было напечатано въ журналѣ „Правосл. Собесѣдникъ” 1899 г., іюнь.
[2] III, 17. — Цитаты приведены по изданію сочиненій Пушкина „Общества по­собія русскимъ литераторамъ “. Спб. 1899.
[3] Возрожденіе (т. I, стр. 208).
[4] Подражаніе Данте. Школа. II. 115.
[5] Элегіи. Т. І, стр. 238.
[6] Т. І, стр. 286.
[7] Воспоминаніе, ІІ, 37;
[8] Воспоминаніе въ Царскомъ селѣ, II, 75.
[9] Молитва, II, 188.

*

Comments