pisma08

Митрополит АНАСТАСИЙ о русской революціи

Страшенъ и загадоченъ мрачный ликъ революціи. Разсматривая со стороны своего внутренняго существа, она не вмѣщается въ рамки исторіи и не можетъ быть изучаема наряду съ другими историческими фактами. Своими глубочайшими корнями она уходитъ за предѣлы пространства и времени, какъ это установилъ еще Густавъ ле Бонъ, считавшій ее ирраціональнымъ явленіемъ, въ которомъ дѣйствуютъ какія-то мистическія потустороннія силы.

То, что могло казаться сомнительнымъ прежде, то стало совершенно очевиднымъ послѣ Русской Революціи.

Въ ней всѣ почувствовали, какъ выразился одинъ современный писатель, предѣльное воплощеніе абсолютнаго зла въ человѣческомъ обликѣ; другими словами, здѣсь ясно обнаружилось участіе дьявола — этого отца лжи и древняго противника Божія, пытающагося сдѣлать человѣка своимъ послушнымъ богоборческимъ орудіемъ.

Исконная борьба зла съ добромъ, тьмы со свѣтомъ, сатаны съ Богомъ и составляетъ глубочайшую нравственную основу революціи, ея сокровенную душу и главную цѣль. Все остальное — что обычно характеризуетъ ее, т. е. политическіе и соціальные перевороты, разгулъ кровавыхъ страстей, есть только внѣшнія послѣдствія или средства этой борьбы; они относятся къ ней такъ же, какъ стрѣлки на часовомъ циферблатѣ къ движущей ихъ скрытой отъ насъ пружинѣ.

Революціонный процессъ проходитъ черезъ всю исторію міра. Первый актъ этой великой драмы имѣлъ мѣсто въ глубинѣ небесъ, когда тамъ произошло возмущеніе противъ Творца въ средѣ безплотныхъ духовъ, а эпилогъ ея изображенъ огненными красками на страницахъ Апокалипсиса.

Падшій Денница первый зажегъ огонь революціи въ мірѣ. Объ этомъ мы читаемъ у Пророка Исаіи:

Какъ упалъ ты съ неба, Денница, сынъ зари! А говорилъ въ сердцѣ своемъ: взыду на небо, выше звѣздъ Божіихъ, вознесу престолъ мой и сяду на горѣ въ сонмѣ боговъ: взойду на высоты облачныя, буду подобенъ Вышнему (Ис. 14, 12-14). Онъ увлекъ за собою третью часть звѣздъ, т. е. небесныхъ воинствъ; противъ нихъ возсталъ Михаилъ Архангелъ съ прочими безплотными силами и низринулъ ихъ съ неба (Апок. 12, 7-9). Слово Божіе не даетъ намъ подробнаго изображенія этой небесной брани, картину которой попытался нарисовать при помощи поэтическаго воображенія въ своемъ “Потерянномъ Раѣ” Мильтонъ. Онъ изображаетъ всѣ моменты этого возстанія типическими чертами революціоннаго мятежа.

“Хоть я измѣнился по внѣшнему блеску, говоритъ Веельзевулъ, но я не измѣнилъ твердой мысли и гордаго негодованія, сознающаго гордое достоинство; оно-то и побудило меня поспорить съ Сильнѣйшимъ и увлекло въ ожесточенную борьбу несмѣтныя силы вооруженныхъ духовъ”.

“Онъ, Властитель надъ всѣми, продолжаетъ Денница, обращаясь къ своимъ темнымъ силамъ, будетъ сидѣть по царски, а мы, рабы Его, принуждены будемъ покрывать алтарь Его цвѣтами амброзій и за нихъ же воскурять Ему благовонный ѳиміамъ”.

“Онъ, самодержавно царствующій" на небѣ, сидѣлъ на престолѣ своемъ, охраняемый лишь привычкою, уваженіемъ и согласіемъ своихъ подданныхъ. Къ чему намъ раболѣпствовать, если мы можемъ господствовать”.

“Прощайте, счастливыя небесныя поля, гдѣ вѣчно обитаетъ радость! Да здравствуетъ вѣчная тьма. Прими того, кто приноситъ съ собой непреклонный духъ ...”

Низринутый за свою дерзость съ Неба, сатана не только, не смирился передъ Творцомъ, но еще болѣе укрѣпился въ чувствѣ богопротивленія. Онъ постарался вовлечь въ эту печальную борьбу и перваго человѣка, возстановить его противъ своего Создателя. Отравленные навсегда ядомъ гордыни, прозвучавшей для нихъ въ словахъ “будете яко бози”, потомки Адама никогда уже не могли сами исцѣлиться отъ этой опасной болѣзни. Сатана незримо разжигалъ въ человѣкѣ этотъ губительный духъ самоутвержденія, побуждающій его сопротивляться своему Творцу.

Вавилонское столпотвореніе было первымъ открытымъ вызовомъ, который человѣчество осмѣлилось бросить Небу. Наказанное за свою дерзость, оно также не смирилось до конца.

Вся послѣдующая исторія ветхозавѣтнаго міра становится продолженіемъ той же борьбы человѣка съ Богомъ, которой не чуждъ былъ и избранный народъ Израильскій, какъ мы это ясно видимъ изъ Библіи и особенно изъ писаній пророческихъ.

Похоть богопротивленія въ скрытомъ видѣ продолжала существовать и послѣ пришествія на землю Христа Спасителя, примирившаго людей съ Богомъ и давшаго имъ ощутить снова радость богосыновства.

Появленіе гуманизма, попытавшагося вывести человѣка изъ подчиненія человѣка Божественному Авторитету, чтобы объявить его существомъ самодовлѣющимъ и секуляризовать всю культуру, выросшую на христіанскихъ корняхъ, знаменуетъ собою новый моментъ въ развитіи и углубленіи этой вѣковой драмы.

Революція всегда приходитъ съ соблазномъ свободы и притомъ свободы абсолютной, божественной, обѣщаніе которой звучало въ словахъ искусителя: “будете, яко бози. Революція всегда находитъ для себя пищу въ этой неумирающей иллюзіи человѣчества, за увлеченіе которой послѣднее всегда платилось, такою дорогою цѣною.

Духъ гуманистической свободы, проникшей въ нѣдра Католической церкви, произвелъ здѣсь потрясающую революцію, извѣстную подъ именемъ реформаціи. Отъ ея огня воспламенилась вскорѣ первая глубокая политическая и частью соціальная революція въ Англіи. Она носила въ себѣ въ зародышѣ всѣ типическія разрушительныя черты послѣдующихъ революцій, но религіозные истоки этого движенія, желѣзная рука Кромвеля и исконный здравый смыслъ англійскаго народа, сдержали: эту буйную стихію, не давъ ей развиться до конца.

Съ тѣхъ поръ, однако, общественный воздухъ въ Европѣ навсегда былъ отравленъ революціонными бактеріями.

Французская почва, воздѣланная руками Вольтера, Руссо и энциклопедистовъ, оказалась наиболѣе воспріимчивой для революціонныхъ сѣмянъ, и они расцвѣли здѣсь пышнымъ цвѣтомъ къ концу XVIII вѣка, породивъ такъ называемую Великую Французскую революцію. Тѣсная генетическая связь ея съ англійской революціей не подлежитъ никакому сомнѣнію, но каждый народъ даетъ, конечно, свое воплощеніе революціоннымъ идеаламъ. Въ противоположность Англіи, здѣсь не было ничего сдерживающаго для разразившейся общественной бури, а, напротивъ, все способствовало ея скорѣйшему распространенію.

Во Французской революціи, какъ въ зеркалѣ, отразился легкомысленный характеръ этого народа, его стремленіе къ позѣ, къ красивымъ фразамъ и жестамъ, вдохновляемое суетнымъ тщеславіемъ. Всѣ герои и рядовые дѣятели этой революціи— даже наиболѣе умѣренные и серьезные изъ нихъ — жирондисты — напоминаютъ актеровъ, стоящихъ предъ лицомъ многочисленныхъ зрителей и думающихъ только о томъ, что скажутъ о нихъ современники и потомки. Они предавались оргіямъ наканунѣ казни, чтобы показать тѣмъ мнимое мужество духа. Многіе изъ нихъ старались рисоваться даже на эшафотѣ, который былъ для нихъ послѣдней сценой въ этомъ мірѣ.

Никто изъ нихъ не думалъ объ отвѣтственности передъ Богомъ, передъ исторіей или своей совѣстію въ этотъ роковой для страны моментъ.

При такомъ настроеніи общества, революція изъ средства превратилась въ цѣль, въ кумиръ, которому поклонялась вся нація. Увлекаемая инерціей собственнаго движенія, она, какъ ураганъ, неудержимо неслась впередъ и, постепенно углубляясь, превратилась въ страшное смѣшеніе богохульства, жестокости, крови, разврата и коллективнаго безумія, которое ея вожди напрасно пытались прикрыть громкими лозунгами: свободы, равенства и братства. Увы, рядомъ съ этими красовавшимися повсюду высокими словами, возвышалась “святая гильотина”, ставшая ненасытнымъ молохомъ, которому приносилось въ жертву безчисленное множество невинныхъ жизней. Читая повсюду “Братство или смерть” — Шамфоръ невольно воскликнулъ: “Это братство Каина!” Скоро эту роковую истину понялъ весь міръ и если вначалѣ за развитіемъ французской революціи съ любопытствомъ слѣдили даже такіе серьезные умы, какъ Кантъ и Гете, то потомъ она уже не внушала Европѣ ничего, кромѣ отвращенія и ужаса.

Французская революція ясно показала всему міру, что ея стремленія не ограничивались только ниспроверженіемъ существующаго государственнаго и соціальнаго устройства; она присвоила себѣ болѣе широкую миссію міроваго масштаба и прежде всего объявила себя самодовлѣющимъ началомъ жизни, провозгласивъ особую революціонную мораль, революціонное правосудіе и т. п. Она отвергла вѣчные законы Творца, чтобы поклониться человѣческому разуму и его одного сдѣлать законодателемъ жизни. Робеспьеръ, воплотивщій въ себѣ до конца кровавый обликъ революціи, достигшей при немъ своего зенита, впервые понялъ, однако, все безуміе состязанія человѣка съ Богомъ и потому попытался вновь “декретировать” поклоненіе Высочайшему Существу, сдѣлавшись самъ его первымъ жрецомъ.

Однако, эта жалкая пародія на религію не могла спасти ни его самого, ни революцію. Послѣдняя, какъ Сатурнъ, продолжала безжалостно пожирать ея собственныхъ дѣтей, пока желѣзная рука Наполеона не вырвала у нея ея жезла. Однако, духъ ея не умеръ и послѣ того, какъ этотъ страшный пожаръ погасъ, наконецъ, во Франціи. Онъ сдѣлался величайшимъ соблазномъ для человѣчества, которое не переставало оглядываться на эти кровавыя огненныя страницы французской исторіи, получившія для многихъ какую-то роковую притягательную силу.

Широкое культурное вліяніе Франціи, которое издавна она оказывала на Европу, еще болѣе облегчало распространеніе революціонныхъ идей. Русское образованное общество особенно увлекалось ими съ тѣхъ поръ, какъ наши офицеры принесли ихъ на концахъ своихъ штыковъ послѣ своего побѣдоноснаго похода въ Парижъ.

Всякая революція зарождается въ умахъ и постепенно электризуетъ разные общественные слои, начиная скорѣе съ верхнихъ. Ея подпочвенная работа продолжается до тѣхъ поръ, пока сопротивленіе власти и наиболѣе крѣпкой общественной среды не ослабѣетъ и тогда она, какъ подземныя воды, съ шумомъ прорывается наружу. Это и случилось у насъ послѣ неудачной для насъ великой войны, когда надломленный и утомленный ею народный организмъ уже не въ состояніи былъ противостоять этой бурной разрушительной стихіи, давно уже глухо клокотавшей подъ землею.

Русская революція есть одно изъ самыхъ сложныхъ явленій, какія когда-либо были въ исторіи. Она соткана изъ самыхъ разнобразныхъ стихій. Тутъ есть и прямое подражаніе французской революціи, въ идеяхъ которой воспитывался цѣлый рядъ поколѣній нашей интеллигенціи; и мессіанизмъ западниковъ, безпощадно осуждавшихъ русскій политическій и общественный строй и разочаровавшихся потомъ въ “буржуазно-мѣщанской” Европѣ; и апоѳеозъ Россіи у славянофиловъ, считавшихъ ее свѣтомъ для міра, съ ея идеаломъ вселенскаго братства; и исконная неутолимая жажда полной правды на землѣ у простаго народа; и всегдашній неудовлетворенный земельный голодъ послѣдняго; и анархія умовъ, водворившаяся въ Россіи подъ вліяніемъ отрицательной проповѣди Толстаго, а также разнаго рода буревѣстниковъ, декадентовъ и т. п.; и глубокое потрясеніе русской души огненными образами глубиннаго зла у Достоевскаго; и огромная энергія, развитая великой войной и искавшая себѣ выхода послѣ разочарованія въ послѣдней; и русскій максимализмъ вообще, не умѣющій нигдѣ и ни въ чемъ останавливаться на полдорогѣ и легко переходящій въ нигилизмъ; и отголоски смуты, а также Разинскаго и Пугачевскаго возстаній, въ которыхъ проявился русскій бунтъ безсмысленный и безпощадный, какъ результатъ буйнаго настроенія русской души въ минуту ея крайняго возбужденія. Все это смѣщеніе оказалось заквашеннымъ чуждымъ намъ матеріалистическимъ марксизмомъ и потому дало такое неожиданное и бурное броженіе, превратившее солнце въ тьму и луну въ кровь, создавшее повсюду смятеніе и ужасъ и сдѣлавшее Россію страшнымъ позорищемъ для всего міра.

Въ нашей революціи, конечно, не менѣе характерныхъ національныхъ чертъ, чѣмъ во Французской, но если заглянуть въ ея сокровенную душу, то мы увидимъ здѣсь тотъ же міровой революціонный процессъ, вступившій въ новую стадію своего развитія.

Русская революція смѣлѣе, чѣмъ какая-либо изъ предшествующихъ ей, выступила со своей всемірной миссіей и съ углубленной радикальной программой. Ея идеологи не хотѣли видѣть въ ней только повтореніе “классическихъ образцовъ” всегда кончавшихся компромиссомъ. Она съ самого начала поставила своей задачей отреченіе отъ стараго міра и созданіе абсолютно новаго строя общественной жизни — съ новыми идеалами и новыми методами общественнаго строительства. Ея цѣлью было не только открыть новую страницу въ міровой исторіи, но совершенно порвать связь съ послѣдней, и создать новую землю съ новымъ человѣкомъ, апоѳеозъ котораго она поставила въ центръ своей догмы. Исходя изъ принципа, что “паѳосъ разрушенія есть паѳосъ созиданія”, она съ яростію фуріи устремилась на весь прежній политическій общественный и нравственный порядокъ жизни, желая сокрушить его до основанія.

Тутъ сказалась исконная максималиетическая русская дилемма: “Все или ничего”, или лучше сказать — “все или долой все”.

Замѣчательно, что не только Нечаевъ — этотъ “разрушитель” по преимуществу, не и идеалистъ Герценъ съ какимъ то демоническимъ сладострастіемъ предвкушалъ эту картину общаго крушенія, которое должна принести съ собою русская революція.

“Или вы не видите ... — говоритъ онъ… — новыхъ варваровъ, идущихъ разрушать. Они готовы, они, какъ лава, тяжело шевелятся подъ землею внутри горъ. Когда настанетъ ихъ часъ, Геркуланумъ и Помпея исчезнутъ, хорошее и дурное, правый и виноватый, погибнутъ, рядомъ... ”.

“Что выйдетъ изъ этой крови — кто знаетъ; но что бы ни вышло, довольно, что въ этомъ разгарѣ бѣшенства, мести, раздора, возмездія погибнетъ міръ, тѣснящій новаго человѣка, мѣшающій водвориться будущему — и это прекрасно, а потому да здравствуетъ хаосъ и разрушеніе, и да водворится будущее!”

Увы! Пророчество это исполнилось во всей своей ужасающей силѣ.

Варвары пришли — чтобы исполнить свою роковую миссію — и всѣ стихіи смѣшались въ кровавомъ хаосѣ.

Все, что почиталось высокимъ, святымъ, добродѣтельнымъ, или просто честнымъ, благоприличнымъ, культурнымъ въ человѣческой жизни — все было попрано и поругано ихъ жестокою рукою, и мерзость запустѣнія водворилась повсюду.

Въ разгарѣ бѣшенства мести и раздора, хорошее и дурное, правый и виноватый погибали рядомъ. Вино смѣшалось съ кровію и моремъ человѣческихъ слезъ на этомъ пиру Ирода. Никогда еще человѣческое достоинство не попиралось такъ грубо и безжалостно, никогда еще человѣкъ не падалъ такъ низко и не былъ такъ отвратителенъ въ своей звѣриной разнузданности, какъ въ эту мрачную эпоху. “Для тѣла — насиліе, для души — ложь”: этотъ нечаевскій принципъ вполнѣ былъ воплощенъ въ жизнь, сдѣлавшись главною основою дѣятельности большевиковъ.

Всякая революція есть величайшій соблазнъ, которымъ пользуется духъ злобы, чтобы увлечь за собою не только отдѣльныхъ людей, но цѣлый народъ. Въ ней всегда повторяются въ большей или меньшей степени, всѣ три вида искушеній, съ которыми сатана приступалъ къ Богочеловѣку въ пустынѣ. Въ исторіи русской революціи они выступаютъ яснѣе, чѣмъ въ какой-либо другой. И чѣмъ больше было дано русскому народу, чѣмъ выше было его призваніе, тѣмъ глубже было его паденіе.

Первое искушеніе, съ которымъ революція приступила къ нему, былъ соблазнъ хлѣбомъ, т. е. царствомъ общей сытости, равномѣрнымъ распредѣленіемъ земныхъ благъ между людьми, призракомъ земного рая, гдѣ не будетъ нуждающихся и обездоленныхъ. Ради этой чисто земной цѣли онъ долженъ былъ отказаться отъ всѣхъ вѣчныхъ духовныхъ идеаловъ, которыми жилъ въ теченіе вѣковъ.

Второй соблазнъ призывалъ русскій народъ отвергнуть путь постепеннаго, основаннаго на нравственномъ подвигѣ, улучшенія общественной жизни и сразу сдѣлать чудесный скачокъ въ царство свободы, равенства и братства, которымъ Россія должна была удивить весь міръ, и третій — самый страшный изъ всѣхъ — состоялъ въ призывѣ отречься отъ Бога и поклониться Его исконному противнику сатанѣ, чтобы при помощи послѣдняго легче овладѣть всѣми царствами міра. Уже простой здравый смыслъ показывалъ, какъ опасно и призрачно по существу каждое изъ этихъ искушеній, но революціонная психологія всего менѣе совѣтуется съ здравымъ смысломъ. Русскій человѣкъ, со свойственнымъ ему увлеченіемъ максимализмомъ, не задумался броситься въ бездну, какъ Эмпедоклъ въ кратеръ Этны, чтобы прослыть, подобно ему, божествомъ; въ своемъ безуміи онъ дерзнулъ вступить въ борьбу съ самимъ Богомъ, и не символически, а реально поклонился сатанѣ. Послѣдній настолько овладѣлъ его душой, что въ разгаръ революціи мы увидѣли на Русской землѣ полную картину злой одержимости, или того бѣснованія, о которомъ такъ много говоритъ намъ Евангеліе.

Впрочемъ въ появленіи и утвержденіи безбожнаго матеріалистическаго коммунизма на Русской почвѣ есть своя діалектика.

Наша радикальная интеллигенція, отойдя отъ Церкви, унесла съ собою изъ христіанства высокія начала любви и состраданія къ меньшей братіи и тѣсно связанную съ ними идею жертвенности, свободы, равенства и братства.

Изъ этого нравственнаго матеріала они хотѣли создать новый общественный порядокъ на землѣ, но уже безъ религіознаго основанія. Однако чисто гуманистическое міровоззрѣніе, какъ доказалъ это историческій опытъ, не можетъ служить твердой базой для человѣческой жизни, ибо оно само всегда кажется какъ бы висящимъ въ воздухѣ — между небомъ и землей. Большевики поняли это своимъ чутьемъ и, увлекаемые тягою земли, рѣшили всецѣло на ней утвердить свое царство. Они не задумались отбросить всѣ идеалистическія традиціи и предпосылки своихъ предшественниковъ и смѣло пошли за К. Марксомъ, подведя подъ свое коммунистическое зданіе матеріалистическій фундаментъ. Погрузившись всецѣло въ земную стихію, они естественно оказались во власти духа земли и князя вѣка сего. Послѣдній не замедлилъ провозгласить для нихъ чрезъ ихъ же собственныхъ оракуловъ новый законъ, который не могъ быть инымъ, какъ противоположнымъ Синайскому и Евангельскому законодательству.

Если прежде было сказано: “Азъ есть Господь Богъ Твой, да не будутъ тебѣ бози иніи развѣ Мене, то теперь появились, именно, иніи бози и воздвиглись кумиры, которымъ поклонились безбожные коммунисты.

Отмѣнены были 4 и 5 заповѣди о почитаніи праздниковъ, установленныхъ Церковью, а также родителей и старшихъ, вообще.

Вмѣсто предписаній — не убивать, не красть, не прелюбодѣйствовать, не лжесвидѣтельствовать, не желать чужого добра — появились новыя противоположныя правила, обратившія прежніе пороки и преступленія въ революціонныя добродѣтели.

Неудивительно, что всѣ живые ростки жизни изсохли на Русской землѣ отъ злобы живущихъ на ней, и она превратилась въ преддверіе самого ада.

Сатана уже не пытался болѣе облекаться въ образъ ангела свѣта для обольщенія людей и обнажилъ свое гнусное лицо — лицо звѣря, — отъ котораго содрогнулся міръ. Онъ повелъ тысячи людей на открытый бой съ Всемогущимъ Творцомъ міра. Воинствующее безбожіе стало основнымъ пунктомъ программы большевизма. Небо поистинѣ должно было ужаснуться отъ той неистовой хулы, какая неслась къ Нему съ Русской земли.

“Россія есть цѣль революціи!” — воскликнулъ нѣкогда Бакунинъ. “Ея наибольшая сила тамъ развернется и тамъ достигнетъ своего совершенства. Высоко и прекрасно взойдетъ въ Москвѣ созвѣздіе революціи изъ моря крови и огня и станетъ путеводною звѣздою для всего освобожденнаго человѣчества”.

И дѣйствительно пройдя послѣдовательно въ трехъ европейскихъ странахъ три стадіи своего развитія, духъ революціи, кажется, здѣсь достигъ своего совершенства, проявившагося въ безпримѣрномъ по ожесточенію сатанинскомъ богоборчествѣ, въ садической жестокости и ужасающей безнравственности, а взошедшее въ Москвѣ, созвѣздіе революціи изъ моря крови и огня освѣтило не картину земного рая, а царство рабства, голода и смерти, пожавшей милліоны жертвъ и превратившей значительную часть Россіи въ пустыню. Иначе и не могло быть. Путь Антихриста вездѣ обозначается страданіемъ и смертію.

Революція, какъ извѣстно, зарождается впервые въ душѣ человѣка. Кто же произвелъ революцію русскаго духа, изъ которой вышла потомъ, какъ цыпленокъ изъ яйца, величайшая катастрофа нашихъ дней?

Декабристы, которыхъ большевики считаютъ своими первыми родоначальниками?

Герценъ, Бакунинъ и особенно Нечаевъ, оформившіе до конца ихъ идеалъ и потому справедливо называющіеся ихъ “предтечами?”

Или тѣ “буревѣстники”, которые появились въ концѣ XIX вѣка и особенно въ началѣ XX вѣка и произведи анархію умовъ въ политической и религіозной области, въ наукѣ, искусствѣ, музыкѣ, поэзіи?

Всѣ, конечно, эти факторы участвовали въ постепенномъ разложеніи русской души и подготовкѣ соотвѣтствующей общественной психологіи для появленія русской революціи, но истинными духовными реформаторами своей эпохи, произведшими огромный переворотъ почти во всѣхъ областяхъ русской жизни и русской культуры, были два великихъ властителя русскихъ думъ за вторую половину XIX в. и въ началѣ XX в. — Толстой и Достоевскій.

Воплотившій въ себѣ всѣ типическія черты русскаго народа отъ его верхнихъ слоевъ до нижнихъ, такой же безкрайный, стихійно неудержимый, какъ онъ, соединившій въ себѣ и утонченнаго интеллигента съ его самокритикой, съ его духовнымъ скитальчествомъ, съ его раціонализмомъ и мужика съ его тягой къ землѣ, ненавистью къ болѣе образованнымъ и обезпеченнымъ классамъ и съ жаждою если не новаго неба, то новой земли, на которой обитаетъ правда, всегда искавшій истину и часто боровшійся съ нею, Толстой вмѣстилъ въ себѣ отзвуки всѣхъ тѣхъ мыслей и настроеній, изъ соединенія коихъ должна была вспыхнуть потомъ наша революція.

Онъ былъ для нея Руссо и отчасти Вольтеромъ. Толстой самъ считалъ себя прямымъ ученикомъ перваго и носилъ его портретъ, какъ святыню, на груди. Что же касается втораго, то здѣсь, казалось, не было прямаго духовнаго сродства. Однако, Толстой былъ несомнѣнно вольтерьянцемъ на практикѣ, и его язвительныя насмѣшки надъ Церковью имѣли не менѣе пагубное вліяніе на русское общество, чѣмъ сарказмы перваго, обращенные противъ современнаго ему католичества.

Если намъ скажутъ, что Толстой стремился все же подвести христіанскую основу подъ современную культуру, то мы отвѣтимъ, что и на могильномъ памятникѣ Вольтера, въ числѣ его заслугъ указано, что онъ “поборолъ атеистовъ” и это не было преувеличеніемъ, потому что онъ былъ только деистомъ, а отнюдь не атеистомъ. Несомнѣнно также, что Толстой, по складу своего характера и по своимъ убѣжденіямъ, былъ противникъ борьбы со зломъ силою; поэтому онъ отрицалъ судъ и всю государственную организацію и ненавидѣлъ французскую революцію, которую называлъ только большою, а не великою; онъ былъ также противъ всякихъ попытокъ и у насъ произвести измѣненія существующаго политическаго и общественнаго строя революціоннымъ путемъ, о чемъ онъ открыто говорилъ студентамъ и рабочимъ. Его призывы къ преобразованію общественныхъ отношеній на началахъ христіанскаго братства и любви, конечно, не имѣли ничего общаго съ человѣконенавистничествомъ большевиковъ, однако, когда онъ переходилъ къ критикѣ современнаго государства, общества и всей, современной культуры, его перо насыщено было такимъ ядомъ протеста, негодованія и насмѣшки, что онъ невольно становился союзникомъ революціонеровъ.

“Насмѣшка, —говорилъ справедливо Спенсеръ, — всегда была революціоннымъ агентомъ”. “Учрежденія, потерявшія свои корни въ вѣрѣ и уваженіи народа, становятся обреченными на гибель”. Долголѣтняя пропаганда Толстаго противъ многаго такого, что было близко и свято русскому сердцу, соединенная съ его попыткой къ бытовому опрощенію въ своей жизни, не могла пройти безъ вліянія на народную душу, постепенно расшатывая всѣ основные устои русской жизни. Онъ дѣйствительно перевернулъ, по выраженію его сына, Льва Львовича Толстаго, сверху до низу сознаніе Русскаго Народа и создалъ новую Россію. Своимъ острымъ и глубокимъ литературнымъ плугомъ онъ разрыхлилъ русскую почву для революціи, которая, по словамъ того же Л. Л. Толстаго, была “подготовлена и морально санкціонирована имъ”.

Гораздо труднѣе установить и прослѣдитъ то вліяніе, какое могло имѣть на появленіе и развитіе русской революціи творчество Достоевскаго. Онъ, конечно, не имѣлъ ничего общаго съ Руссо, Вольтеромъ или энциклопедистами. Многимъ самая постановка такого вопроса о какой-либо связи нашей революціи съ литературною дѣятельностью Достоевскаго покажется своего рода кощунствомъ. Наше общественное мнѣніе давно уже какъ бы канонизировало великаго писателя. Всѣ привыкли почти съ благоговѣніемъ преклоняться предъ геніальнымъ пророческимъ прозрѣніемъ Достоевскаго, заранѣе нарисовавшаго обликъ нашей революціи — сколько кровавой и жестокой, столько же безбожной по самой ея природѣ.

Въ его “Бѣсахъ” и “Братьяхъ Карамазовыхъ”, какъ въ зеркалѣ, съ необычайною точностью, заранѣе отражено то массовое бѣснованіе, та сатанинская одержимость и гордыня, какія принесъ съ собою въ Россію осуществленный соціализмъ. Но изображая съ необыкновенной яркостью красокъ это грядущее царство Хама, или лучше сказать, самого Антихриста, Достоевскій не проявилъ, однако, здѣсь ни эпическаго безстрастія великихъ подвижниковъ, ни того негодующаго тона, или внутренняго страданія, какими дышетъ перо нѣкоторыхъ изъ нашихъ писателей (напримѣръ Пушкина и Лермонтова), когда они касались козней сатаны, проявляющихся въ міровой жизни. То и другое чувство такъ сказать застраховываетъ читателя ихъ твореній отъ соблазна зла, который всегда присущъ нашей природѣ.

Достоевскій видитъ ясно демоническій характеръ грядущей революціи и ея вдохновителей, но его кисть, которою онъ рисуетъ послѣднюю, въ соединеніи съ его страстнымъ темпераментомъ (по его собственному признанію, онъ всегда любилъ “хватать черезъ край”), завели его дальше, чѣмъ это нужно было бы для его нравственныхъ воспитательныхъ цѣлей въ отношеніи общества и чѣмъ бы внутренне хотѣлъ онъ самъ. При потрясающей силѣ своего драматическаго таланта, онъ ослѣпительно ярко обнажаетъ передъ нами зло отъ всѣхъ его покрововъ и такъ глубоко перевоплощается въ своихъ отрицательныхъ героевъ, какъ бы сростаясь духовно съ ними, что это чувство невольно переживаетъ читатель. Съ этими образами случилось то же, что съ глазами “Портрета” художника, изображеннаго Гоголемъ въ повѣсти того же наименованія; въ нихъ заложена какая-то магическая сила, которая одновременно и отталкиваетъ и влечетъ къ себѣ человѣческую душу. Смертнымъ никогда не безопасно прикасаться къ древу познанія добра и зла и приближаться къ адской безднѣ: послѣдняя всегда склонна притягивать къ себѣ и какъ бы обжигать ихъ своимъ огненнымъ дыханіемъ. Подобно Данте, Достоевскій проводитъ читателя по мукамъ и заставляетъ его иногда невольно отстранять отъ себя временно его огненныя писанія, чтобы отдохнуть отъ той области тьмы, въ какую они повергаютъ насъ по временамъ. К. Зайцевъ имѣлъ право сказать, что “иной разъ кажется — самъ сатана говоритъ его устами”. Къ сожалѣнію, его идеальные положительные типы не даютъ достаточно противоядія противъ такихъ впечатлѣній. Высокія проявленія человѣческаго духа, для естественнаго таланта, даже такого, какимъ владѣлъ Достоевскій, воплотить въ литературныхъ образахъ всегда гораздо труднѣе, чѣмъ сатанинскія глубины зла. Не будетъ грѣхомъ ни передъ истиною, ни предъ самимъ великимъ писателемъ, сказать, что кроткій обликъ старца Зосимы или Алеши Карамазова не въ состояніи затмить предъ нами яркій образъ Ивана Карамазова, съ его самоутверждающейся гордыней, сверкающей передъ нами какимъ-то зловѣщимъ, фосфорическимъ блескомъ. Его гордыя страданія не вызываютъ въ насъ участія, ибо сатана также есть “мученикъ” своей свободы.

Своимъ по временамъ подлинно “жестокимъ” перомъ, Достоевскій, какъ острымъ рѣзцомъ, прошелъ по мягкому русскому сердцу, и, потрясши его до основанія, вывелъ его изъ духовнаго равновѣсія. Онъ показалъ впечатлительному русскому обществу соблазнительный образъ человѣка, находящагося по ту сторону добра и зла и въ этомъ пунктѣ до извѣстной степени вошелъ въ соприкосновеніе съ Ницше: не напрасно послѣдній почувствовалъ въ творчествѣ нашего писателя что-то сродное себѣ и говорилъ, что Достоевскій “единственный глубокій психологъ, у котораго онъ могъ кое что взять для себя”.

Развивая вездѣ свою излюбленную идею о двухъ безднахъ, борющихся во глубинѣ русскаго сердца и имѣющихся такъ сказать, одинаковое право на свое существованіе, въ силу данной человѣку свободы, Достоевскій тѣмъ самымъ косвенно вынесъ для нашей революціи если не моральное, то, по крайней мѣрѣ, психологическое оправданіе.

Въ этомъ смыслѣ изъ его творчества течетъ одновременно и горькая и сладкая вода. Не подлежитъ сомнѣнію, что въ своей личной жизни онъ преодолѣлъ злую стихію, но онъ не передаетъ этого чувства другимъ и не придаетъ ему захватывающей и побѣждающей силы. Онъ предоставляетъ читателю самому сдѣлать выборъ между добромъ и зломъ, переоцѣнивая силу его самоопредѣленія, равновѣсіе котораго нарушено грѣхомъ.

Поэтому, отъ него родилось, такъ сказать, два поколѣнія людей: одни это тѣ, которые идутъ за нимъ до конца черезъ подвигъ вѣры, любви и смиренія къ вратамъ потеряннаго рая, а другіе останавливаются, подобно женѣ Лота на этомъ пути и оглядываются на Содомъ и Гомору, не будучи въ-состояніи преодолѣть въ себѣ тяготѣнія къ нравственному соблазну.

Изъ этой послѣдней плеяды вышелъ цѣллый рядъ молодыхъ писателей, впитавшихъ въ себя прежде всего карамазовскій “бунтъ” и понесшихъ его въ народныя массы, съ цѣлію революціонизированія послѣднихъ. Не подлежитъ сомнѣнію, что самъ Достоевскій отказался бы съ негодованіемъ отъ такихъ мнимыхъ своихъ идеологическихъ преемниковъ, однако они были бы вправѣ сказать, что изъ его произведеній извлекли матеріалъ для своей разрушительной литературной работы.

Такъ какъ великіе умы невольно отбрасываютъ свою тѣнь впередъ, то не произошло ли съ другой стороны того, что Достоевскій самымъ пластическимъ изображеніемъ духа и формы грядущей революціи помогъ болыпевицкимъ вождямъ конкретизировать свой идеалъ, придать ему законченность, жуткую огненность и своеобразную принципіальность. Быть можетъ, революція совершилась по Достоевскому не только потому, что онъ прозрѣлъ ея подлинную сущность, но отчасти и предопредѣлилъ ея образъ —самою силою психическаго внушенія, исходящаго отъ его реалистическаго художественнаго генія, забывавшаго на этотъ разъ завѣтъ Гоголя, по которому всякое созданіе искусства должно вносить въ человѣческую душу успокоеніе и примиреніе, а не смятеніе и раздвоеніе. Во всякомъ случаѣ, весь этотъ вопросъ не взирая на всю его трагичность — требуетъ обстоятельнаго, вдумчиваго и объективнаго изслѣдованія, каковая обязанность лежитъ на грядущихъ поколѣніяхъ.

Русской Церкви во время революціи суждено было пройти сквозь двойное искупленіе: сначала соблазномъ внѣшняго могущества и власти, а потомъ уничиженіемъ и страданіемъ.

Когда подъ ударами революціи палъ царскій тронъ, распалась власть на мѣстахъ, поколебалась армія, разслабѣли политическія партіи и разсыпались другія общественныя организаціи, тогда среди этихъ развалинъ, въ которыя превратилась прежняя могущественная Россія, осталось нерушимымъ только величественное зданіе Церкви, сохранившей всю силу своего нравственнаго авторитета и представлявшей изъ себя цѣлостный организмъ, возглавленный вновь избраннымъ Святѣйшимъ Патріархомъ Всероссійскимъ. Послѣдній сталъ живымъ символомъ единства Русской земли и вмѣстѣ “человѣкомъ начальнымъ”, какъ нѣкогда святѣйшій Гермогенъ въ дни первой Смуты. Къ нему невольно обратились взоры всѣхъ, кто чаялъ спасенія Россіи. На его авторитетѣ старались утвердить свои надежды не только представители прежнихъ правыхъ, но и лѣвыхъ теченій русской общественности, которые такъ часто упрекали Церковь за ея тѣсную связь съ государствомъ. 

Видя, что по одному слову Святѣйшаго Патріарха собирались сотни тысячъ людей для торжественныхъ крестныхъ ходовъ и всенародныхъ моленій въ Москвѣ (особенно по поводу извѣстнаго чуда съ иконой Св. Николая, находившейся на Никольскихъ воротахъ Кремля) и что въ Петроградѣ жители оказали ему царственную встрѣчу, послѣдніе оцѣнили его значеніе для даннаго момента и неоднократно приступали къ нему съ предложеніемъ двинуть народныя массы противъ еще неокрѣпшей тогда большевицкой власти.

Одновременно его именемъ и вліяніемъ хотѣли воспользоваться и извнѣ какъ наши прежніе союзники, такъ и противники, т. е. нѣмцы. Послѣдніе, какъ и первые, надѣялись при его помощи привлечь на свою сторону русскія вооруженныя силы, которыя еще казались грозной силой, способной своимъ присоединеніемъ къ той или другой сторонѣ опредѣлить окончательный исходъ войны.

Искушеніе для Русской Церкви было очень велико. Для нея тѣмъ соблазнительнѣе казалось взять въ руки мечь Кесаря, что народъ и исторія сами вручили его ей. И однако если бы она рѣшилась на такой шагъ и обагрила свои чистыя ризы человѣческою кровію, на нее легла бы тяжкая отвѣтственность за начавшееся междоусобіе, и ея авторитетъ былъ бы поколебленъ навсегда. 

Повинуясь и своему внутреннему чувству и еще болѣе завѣтамъ Православія, искони чуждаго всякаго клерикализма и вожделѣній мірской власти, Патріархъ и съ нимъ весь Соборъ Россійской Церкви не пошли по столь опасному пути, но за то во всей силѣ воспользовались врученнымъ имъ духовнымъ мечемъ, которымъ и начали разить вновь народившуюся безбожную коммунистическую власть. Ее открыто разоблачали и обличали и въ соборныхъ опредѣленіяхъ и съ церковныхъ амвоновъ даже въ самомъ Кремлѣ (при поставленіи Патріарха) и въ оставшихся органахъ печати. Особенно величественно и грозно гремѣлъ голосъ главы Русской Церкви, Святѣйшаго Тихона, съ величайшимъ дерзновеніемъ и силою духа призывавшаго небесныя кары на голову поработителей и растлителей Русской Земли.

Его историческія посланія съ провозглашеніемъ анаѳемы богоборцамъ и съ разоблаченіемъ безнравственной развращающей сущности новаго правительства нельзя читать безъ внутренняго трепета. Они навсегда будутъ свидѣтельствовать въ пользу Русской Церкви, которая нашла достойный ея образъ дѣйствій и соотвѣтствующій языкъ въ столь критическій моментъ ея исторической жизни.

Когда коммунистическая власть ощутила потомъ подъ собою твердую почву, она начала открытую борьбу съ Церковью. Послѣдняя не устрашилась этого новаго противоположнаго первому искуса и встрѣтила гоненія со стороны Совѣтскаго правительства съ величайшимъ спокойствіемъ и достоинствомъ.

Многіе епископы, священники и монашествующіе, а равно и вѣрующіе міряне почти съ радостію и энтузіазмомъ, достойными первыхъ христіанъ, шли на страданія. Сотни священно- мучениковъ, мучениковъ и мученицъ, и исповѣдниковъ, число которыхъ умножается до сихъ поръ, доказали всему міру несокрушимое могущество Христовой вѣры, и гоненія еще разъ стали “сѣменемъ Церкви”, по глубокому замѣчанію архіепископа Кентерберійскаго.

Если рядомъ съ этими героями духа оказалось, однако, потомъ нѣкоторое число малодушныхъ и ослабѣвшихъ, не выдержавшихъ великаго испытанія, то таковые были и въ первые вѣка христіанства. Стоитъ прочитать горькія укоризны Св. Кипріана, обращенныя къ “падшимъ”, чтобы убѣдиться въ этомъ.

«СБОРНИЪ избранныхъ сочиненій высокопреосвященнѣйшаго митрополита АНАСТАСІЯ», Джорданвилль, 1948 г.

Comments for this post were locked by the author