pisma08

МОНАСТЫРЬ И ХРИСТІАНСКІЙ АСКЕТИЗМЪ

Твореніе Игуменіи Екатерины (Ефимовой), основательницы Лѣсненскаго женскаго монастыря.

Болѣе двадцати лѣтъ тому назадъ въ статьѣ, напечатанной въ журналѣ «Русь»,[1] издавав­шемся покойнымъ Ив. Серг. Аксаковымъ, я впер­вые заговорила о монастырѣ, какъ учрежденіи, наиболѣе примѣнимомъ для выполненіи задачи народнаго образованія, начертанной С. А. Рачинскимъ. Въ передовой статьѣ того же номера ре­дакторъ замѣтилъ, что высказанная мною мысль можетъ со временемъ получить широкое примѣ­неніе. Кромѣ того, я указала на первые предвѣ­стники возникающаго среди русской образованной молодежи новаго направленія, долженствующаго снова обратить монастырь въ великую просвѣти­тельную силу. Моя мысль уже теперь получила нѣкоторую реализацію. Но оказывается, что для ея осуществленія необходимо основать новыя оби­тели. Старые монастыри упорно отвергаютъ дѣя­тельное монашество, какъ вредное новшество. Малое стадо молодыхъ піонеровъ встрѣчено ины­ми недовѣрчиво, иными даже враждебно. И чтобы доказать ложность такого взгляда, защитнику дѣ­ятельнаго монашества приходится опровергать не только враговъ монастыря, но и друзей, такъ какъ, къ сожалѣнію, небольшое число образован­ныхъ его сторонниковъ, за рѣдкими исключенія­ми, видитъ весь смыслъ его въ узкомъ аскетизмѣ.

Вопросъ объ аскетизмѣ и его значеніи въ христіанствѣ часто обсуждается въ обществѣ и рѣдко основательно. Большею частью и враги, и сторонники аскетизма равно ошибочно судятъ о немъ. Враги относятся къ нему презрительно, счи­тая его абсурдомъ и забывая, что онъ существу­етъ и въ теоріи, и на практикѣ съ тѣхъ поръ, какъ существуютъ какія бы то ни было религіи и фило­софскія ученія, и что, по меньшей мѣрѣ, неразум­но относиться такъ легкомысленно и поверхно­стно къ явленію, столь присущему человѣческому духу и при томъ въ его высокихъ и свѣтлыхъ проявленіяхъ. Съ другой стороны, ревнители аскетиз­ма, признавая въ немъ заслугу in se, этимъ са­мымъ вводятъ въ соблазнъ людей противополож­наго лагеря и усугубляютъ ихъ враждебное отно­шеніе къ нему.

Не касаясь проявленій аскетизма въ языче­скомъ мірѣ, разсмотримъ его только по отноше­нію къ христіанству, такъ какъ въ этомъ смыслѣ онъ только и возбуждаетъ толки, противорѣча, повидимому, такой религіи, которая говоритъ: «милости хочу, а не жертвы», — «иго Мое благо и бремя Мое легко», — «не то, что въ уста, а то, что изъ устъ, оскверняетъ человѣка», и проч.

Аскетизмъ христіанскій выразился наиболѣе рѣзко въ монашествѣ, и то, что мы говоримъ о противникахъ и сторонникахъ аскетизма, служитъ характеристикою для двухъ современныхъ напра­вленій общественнаго мнѣнія относительно мона­стырей и монашества. Чтобы разобраться въ этомъ старинномъ спорѣ, нужно хотя вкратцѣ опредѣлить что такое монашество, каково было прежде и какимъ стало теперь.

Какъ извѣстно, въ первые вѣка христіанства монашескія корпораціи образовались изъ людей, бѣжавшихъ частью отъ гоненій, частью отъ тяж­кихъ для нихъ условій жизни среди общества, погрязшаго въ роскоши, развратѣ, преступленіи, на­силіи, — общества, на которое повліять словомъ или примѣромъ казалось для нихъ невозмож­нымъ. Оставляя позади себя, за стѣнами монасты­ря или за предѣлами пустыни, грѣховный міръ, истинный монахъ продолжалъ болѣть о немъ и, не имѣя силъ служить ему, молился о немъ, плача въ то же время о собственномъ грѣшномъ безсиліи. Это душевное состояніе прекрасно выражено въ одномъ стихотвореніи Хомякова. Поэтъ говоритъ Богу:

Какъ часто, безсильемъ томимый,

Съ тяжелой, гнетущей тоской 

Молилъ Тебя дать имъ пророка 

Съ горячей и крѣпкой душой;

Молилъ Тебя въ часъ полуночи 

Пророку дать силу рѣчей,

Да міръ огласитъ онъ далеко 

Глаголами правды Твоей.

Молилъ Тебя съ плачемъ и стономъ,

Во прахѣ простертъ предъ Тобой,

Дать міру и уши, и сердце 

Для слушанья рѣчи святой

Итакъ, повторяю, монахъ-отшельникъ въ мо­литвѣ сохранялъ связь съ оставленнымъ имъ мі­ромъ. Онъ молился о спасеніи угнетенныхъ и скорбящихъ, о прощеніи и обращеніи угнетаю­щихъ и оскорбляющихъ. Мало того, скорбь души его просила подвиговъ. Молясь за голодныхъ, хо­лодныхъ, труждающихся, онъ добровольно дѣ­лилъ ихъ участь. «Вземъ крестъ», монахъ добро­вольно слѣдовалъ за Христомъ, пріобщаясь, на­сколько было у него силъ, страданіямъ своего Учителя. Девизомъ своимъ онъ бралъ слова апо­стола: «азъ язвы Господа моего Іисуса на тѣлѣ мо­емъ ношу»,[2] и помнилъ, что не за Себя страдалъ Христосъ, а за весь міръ. Постоянное общеніе съ Богомъ, источникомъ любви, не оставалось, не могло пройти безслѣдно. Божественная любовь проникала въ его сердце, пробуждала въ немъ не­бывалую силу. И мы знаемъ, что молитвы пер­выхъ христіанъ-подвижниковъ не остались без­плодны. Никогда, живя въ міру, не могли бы они такъ на него вліять, такъ пробуждать его къ ду­ховной жизни. Только созерцаніе ихъ удивитель­наго отреченія отъ всего, что привыкли люди счи­тать за благо, могло пробуждать сознаніе, что есть еще другая, высшая жизнь, что плотскія наслажде­нія, для которыхъ люди готовы были на всѣ пре­ступленія, не исчерпываютъ всего, даннаго на зем­лѣ людямъ, блаженства.

Намъ ли не помянуть добрымъ словомъ мона­шество, создавшее великій духъ и религіозную мощь Россіи? Вспомнимъ великихъ свѣтилъ на­шей Церкви; не изъ пустынь ли и монастырей вы­ходили они оглашать изумленный міръ смѣлыми глаголами правды?

Но развѣ міръ и теперь не нуждается въ этихъ глаголахъ? Да, нуждается и мучительно жаждетъ ихъ. Но уже не отъ монастырей чаетъ онъ ихъ услышать.

Почему же такъ?

Монастырь есть одно изъ явленій народной жизни, на которомъ, можетъ быть, наиболѣе тя­жело и гибельно отозвалась суровая петровская реформа. Мощная рука грознаго реформатора порвала духовное единство всѣхъ сословій русска­го народа. Интеллигенція страны, долженствую­щая вести массу по пути усовершенствованія, но способная исполнять эту миссію лишь постольку, поскольку она сохраняетъ неизмѣнную солидар­ность съ этой массой, являясь осуществленіемъ идеаловъ, коренящихся въ народномъ сознаніи, — эта интеллигенція стала чужда народу и, роковою силою идя все дальше и дальше по ложному пути, оказалась отторгнутою отъ народной жизни и отъ жизни Церкви, между тѣмъ какъ народъ остался въ ней. Остался въ Церкви и монастырь. Но ли­шенный прежнихъ умственныхъ силъ, чуждый на­учному движенію цивилизованнаго міра, онъ не имѣлъ уже возможности продолжать свою про­свѣтительную миссію.

Если отъ этого разобщенія пострадалъ мона­стырь, то еще болѣе пострадало русское обще­ство. Свою жажду истины возмнило оно удовле­творить западною наукою. Отъ нея стало требо­вать отвѣтовъ. Но западная наука, не освѣщенная незаходимымъ сіяніемъ религіозной истины, изъ столѣтія въ столѣтіе порождаетъ и хоронитъ смѣ­няющія одна другую философскія системы, возни­кающія на зыбкой почвѣ индивидуальной фанта­зіи. И въ концѣ XIX столѣтія философская мысль все еще стоитъ на той самой точкѣ своего разви­тія, на которой она находилась у Пилата въ ту ми­нуту, когда предсталъ предъ нимъ Христосъ: «Что есть истина?» — мучительно вопрошаетъ она.

Горько думать, что десятки поколѣній рус­скихъ образованныхъ людей уныло питались по­даяніемъ этой скудной духовной пищи Запада, за­бывъ, что въ нашихъ рукахъ есть «истинное брашно» и что стоимъ мы у источника «воды жи­вой». Западный раціонализмъ такъ въѣлся въ насъ, такъ понизилъ нашъ умственный уровень, что мы утратили способность охватить духовнымъ взоромъ христіанскую идею во всемъ ея объемѣ. Громадное большинство даже и не подозрѣваетъ, что христіанское ученіе, обращенное католициз­момъ въ схоластику, а протестантствомъ въ этику, для православной мысли есть вполнѣ вырабо­танная философская система, которая можетъ не удовлетворить только того, кто ее не знаетъ.

До сихъ поръ представители нашей ученой прессы серьезно толкуютъ о невозможности при­мирить науку съ христіанствомъ. Когда престарѣлый Гегель въ грустномъ раздумьѣ сознался, что чего-то не хватаетъ въ его филосифіи (es fehlt etwas in meiner Philosophie), ни самъ онъ и никто иной не понялъ, что это недостающее нѣчто былъ именно Христосъ, т.е. Богочеловѣкъ, Который есть единственный ключъ къ уразумѣнію смысла мірозданія и міровой жизни.

Такова ограниченность западной мысли.

Но божественная философская система, име­нуемая ученіемъ Православной Церкви, вырабо­танная и изложенная на семи вселенскихъ собо­рахъ, развивается и уясняется все далѣе и далѣе богословскою наукою, для которой, по многимъ причинамъ, лучшая, а можетъ быть и единствен­ная сфера процвѣтанія — монастырь.

Такъ было прежде, но не то мы видимъ те­перь.

Съ того дня, какъ приказомъ Петра Великаго запрещено было монаху держать въ своей келліи чернильницу, богословская наука покинула мона­стырь. Сферой ея процвѣтанія сдѣлались духов­ныя академіи, которыя суть ничто иное, какъ бо­гословскіе факультеты, ничего общаго съ мона­стыремъ не имѣющіе, ибо они, наравнѣ съ прочи­ми казенными учебными заведеніями, пользуются всѣми служебными правами и преимуществами, исканіе коихъ служитъ главнымъ, а большею частью даже единственнымъ стимуломъ для уча­щихся въ нихъ. Исключенія рѣдки. Если мы и въ свѣтскихъ воспитательныхъ учрежденіяхъ съ грустью видимъ этотъ элементъ, гибельно дѣй­ствующій на развитіе науки, которая дается толь­ко истиннымъ своимъ поклонникамъ, ищущимъ въ служеніи ей только ее самое, сколько же пе­чальнѣе такое отношеніе учащихся къ наукамъ богословскимъ!

Въ древности монастырь былъ портикомъ, куда въ глубокомъ смиреніи, трезвеніи и молитвѣ возлюбившіе Христа приходили искать высшей мудрости Богопознанія. Правда, изъ духовныхъ академій выходятъ по временамъ монахи. Но, окончивъ курсъ наукъ, они сразу выступаютъ на поприще административной дѣятельности, какъ завѣдующіе духовно-учебными заведеніями или какъ представители высшей церковной іерархіи, — въ томъ и другомъ случаѣ, къ сожалѣнію, со всѣми правами и преимуществами, повышеніями и наградами, которыми обставлена всякая граждан­ская служебная карьера. Несомнѣнно, что изъ этого, если можно такъ выразиться, свѣтскаго мо­нашества вышло немало замѣчательныхъ умовъ и дѣятелей, людей высокой жизни и истинно христі­анскаго духа. Но это только единицы, которыхъ нравственный характеръ и міровоззрѣніе вырабо­тались, благодаря различнымъ случайнымъ обсто­ятельствамъ. Съ монастырской жизнью они, боль­шею частію, вовсе незнакомы и никогда не прохо­дили ея властной, незамѣнимой школы. Да въ на­стоящее время ея, собственно говоря, и нѣтъ въ томъ смыслѣ, въ какомъ мы ее понимаемъ, ибо нѣтъ у насъ корпоративнаго образованнаго мона­шества. Оскудѣніе въ этомъ отношеніи такъ вели­ко, что есть множество монастырей, и мужскихъ и женскихъ, гдѣ настоятельствуютъ люди малогра­мотные и даже вовсе безграмотные.

Почему же не поступаютъ въ монастыри об­разованные люди? Потому что имъ тамъ дѣлать нечего.

Такъ думаетъ общество, такъ, къ сожалѣнію, пока есть и на самомъ дѣлѣ. Мертвая рутина, да­вящая и гнетущая своею безсмыслицею, — вотъ то впечатлѣніе, какое выноситъ образованный че­ловѣкъ изъ опыта монастырской жизни. Мертвая буква замѣнила живой христіанскій духъ. О любви христіанской нѣтъ и воспоминанія.

Естественно поэтому, что въ настоящее вре­мя среди образованнаго общества составилось по­нятіе о монастырѣ, какъ объ учрежденіи, отжив­шемъ свой вѣкъ и продолжающемъ свое механи­ческое существованіе лишь благодаря массѣ лицъ изъ простонародья, гонимыхъ нищетою и тяжелой трудовою жизнью, которые ищутъ въ немъ тихаго убѣжища и матеріальнаго обезпеченія: между тѣмъ какъ то же простонародье, подъ вліяніемъ невѣжественнаго мистицизма, несетъ свои гроши на поддержку этого безполезнаго, а по мнѣнію многихъ, даже вреднаго учрежденія. Разсматривая современныя данныя, трудно бываетъ опроверг­нуть такое мнѣніе.

Надо однако помнить, что всякое явленіе въ общественной жизни имѣетъ двѣ стороны: идею и ея выраженіе. Поверхностный наблюдатель скло­ненъ судить о первой по послѣднему. Но такое сужденіе можетъ быть крайне ошибочно. Какъ враги, такъ и сторонники монастырей утвержда­ютъ, что ихъ современное состояніе есть единственно возможная норма. Разница только въ томъ, что первые считаютъ необходимымъ унич­тожить монастыри, какъ безполезныя учрежденія, а вторые говорятъ, что ихъ нужно поддержать, ни­чего отъ нихъ другого не требуя, кромѣ современ­наго ихъ значенія. Дѣятельность монашества не признаютъ ни тѣ, ни другіе.

Первые говорятъ: «развѣ нельзя служить че­ловѣчеству, не заковываясь въ узкую рамку мона­шескихъ уставовъ? Не удобнѣе ли посвятить себя этой дѣятельности, оставаясь свободнымъ? Мо­нахъ, если онъ не обманщикъ и фарисей, своимъ образомъ жизни, прямо противорѣчащимъ всѣмъ научнымъ правиламъ гигіены, медленно умираетъ на землѣ, лишая себя всего, дабы получить сугу­бую награду въ другой жизни. Гдѣ же ему быть общественнымъ дѣятелемъ, когда ему предписано проводить время въ постѣ и молитвѣ?»

Съ другой стороны, сторонники «стараго мо­нашества», — такъ мы обозначимъ монашество петровскаго періода, застывшее и старчески без­жизненное, въ отличіе отъ монашества древняго, полнаго живого зиждительнаго духа, и прямого его преемника, молодого монашества, возникшаго въ царствованіе Александра III, — сторонника стараго монашества, являясь поборниками якобы «отеческихъ уставовъ», говорятъ, что монахъ не общественный дѣятель, ибо истинное монашество есть монашество созерцательное. По ихъ мнѣнію, монахъ долженъ чуждаться всякаго столкновенія съ внѣшнимъ міромъ и думать только о спасеніи души своей, достигаемомъ умерщвленіемъ плоти, постомъ и молитвой.

То и другое мнѣніе крайне односторонне и свидѣтельствуютъ о полномъ непониманіи не только монашества, но даже христіанства, и объ отсутствіи основательнаго знакомства съ писанія­ми святыхъ Отцовъ, на которыхъ ссылаются рев­нители «отеческихъ уставовъ».

Мы, наоборотъ, утвержаемъ, что правильно понятое монашество не только представляетъ, какъ мы говорили выше, наилучшую сферу для развитія богословской мысли, но есть, несомнѣн­но, та именно форма жизни, которая можетъ наи­болѣе приспособить человѣка къ общественной дѣятельности во всѣхъ ея отрасляхъ, гдѣ нуженъ безкорыстный, самоотверженный трудъ. Школа, начиная съ низшей и кончая высшей, больница, пріютъ, богадѣльня, тюрьма, — все это истинное поприще монашескаго труда. Мучительный и грозный вопросъ о преступникѣ и его общественныхъ правахъ только тогда и будетъ рѣшенъ въ удовлетворительномъ христіанскомъ духѣ, когда тюрьма перейдетъ всецѣло въ руки монаха, т.е. вѣрнаго и смиреннаго раба Того, Кто все падшее человѣчество заключилъ въ безпредѣльной глу­бинѣ Божественной любви Своей.

Такой трудъ мы считаемъ не только вполнѣ совмѣстнымъ съ выполненіемъ установленныхъ св. Отцами монашескихъ обѣтовъ, но даже без­условно необходимымъ. Мы убѣждены, что отсут­ствіе такой дѣятельности составляетъ главную причину низкаго нравственнаго уровня громадной массы нашихъ монастырей.

При постриженіи, монахъ даетъ три обѣта: цѣломудріе, нестяжаніе и послушаніе. Средствами къ достиженію этихъ добродѣтелей указываются постъ, молитва и трудъ. И лучшаго условія для воспитанія общественнаго дѣятеля нельзя предло­жить. Монашескій аскетизмъ вовсе не есть узако­ненное медленное самоубійство, какъ думаютъ многіе; напротивъ, это — школа, въ которой ра­стетъ и крѣпнетъ духъ и созидается непреклонная воля. Кто побѣдилъ себя, тому ничто не страшно. Вспомнимъ древнюю исторію. Народы сильны, пока жизнь ихъ груба и воздержна. Съ появлені­емъ роскоши государство слабѣетъ, расшатывает­ся и скоро становится добычею — новаго, еще не испорченнаго внѣшней цивилизаціей, народа. Не были ли знаменитыя спартанскія школы школами самаго суроваго аскетизма?

Скажутъ, можетъ быть, что спартанскій аске­тизмъ укрѣплялъ организмъ, а монашескій его истощаетъ. Намъ обыкновенно ставятъ на видъ строгость монашескихъ уставовъ, обязательныхъ для каждаго монаха и гибельно дѣйствующихъ на слабый и истощенный трудами организмъ. На­прасно такъ думаютъ. Строгіе уставы пощенія и бдѣнія, составленные въ тѣ отдаленныя времена, когда плоть человѣческая, по избытку своихъ жизненныхъ силъ и страстныхъ порывовъ, нужда­лась для своего обузданія въ соотвѣтственномъ режимѣ, смягчаются для слабыхъ и немощныхъ. Строжайшій изъ Отцовъ-аскетовъ, Іоаннъ Лѣст­вичникъ, больныхъ и слабыхъ освобождаетъ отъ постовъ совершенно. Но не надо забывать, что монаху приходится и теперь бороться со страстями и поневолѣ иногда прибѣгать къ нѣкоторому осла­бленію плоти. Зачѣмъ же эта борьба? — спросятъ васъ. Не сказано ли въ Писаніи: «создавый чело­вѣка мужа и жену создалъ ихъ»?

Да, но свобода выбора отъ насъ не отнята. Многимъ кажется тягостно бремя семейной жиз­ни, по самому складу характера или вслѣдствіе взгляда на міръ и на судьбу человѣка на землѣ. Прочтите сцену Гамлета съ Офеліей (III актъ, сцена I). «Иди, иди въ монастырь», говорилъ онъ ей. «Для чего будешь ты производить на свѣтъ та­кихъ несчастныхъ какъ я?»

Стремленіе къ безбрачію вытекаетъ прямо изъ сознанія, что «міръ во злѣ лежитъ», по сло­вамъ апостола, или, выражаясь литературно, оно присуще недугующимъ «міровою скорбію». Если мы пересмотримъ всю художественную литерату­ру послѣдняго столѣтія, мы убѣдимся, что эта мі­ровая скорбь есть основной элементъ психической жизни ея героевъ. Начиная съ Донъ-Жуана, Ман­фреда, Фауста, Гамлета и кончая нашими русски­ми героями Онѣгинымъ, Печоринымъ, Лаврец­кимъ, Рудинымъ и проч. и проч., — всѣ они — раз­новидности типа такого человѣка, у котораго ум­ственное развитіе ведетъ за собою охлажденіе къ жизни и равнодушіе къ ней, доходящее, сообразно съ силою натуры и глубины ума, то до простой насмѣшки надо всѣмъ, то до полнаго отвращенія отъ жизни и жажды самоуничтоженія. Элементъ этотъ, впрочемъ, существуетъ съ того времени, какъ работаетъ человѣческая мысль, и лучше все­го выразился въ индійской нирванѣ и въ изреченіи Екклесіаста: «вся суета и суета всяческая».

Но возвращаемся къ разсмотрѣнію монаше­скихъ обѣтовъ. Возлагая на монаха обѣты цѣло­мудрія, нестяжанія и послушанія, Церковь отъ него требуетъ: во-первыхъ, не только отреченія отъ всякихъ плотскихъ наслажденій, но даже и отъ освященныхъ ею чистыхъ семейныхъ радо­стей; во-вторыхъ, — отреченія отъ всѣхъ мір­скихъ благъ, и въ-третьихъ, — готовности во вся­кое время смиренно и радостно покориться ей и совершенно отречься отъ своей грѣховной воли.

Мы сейчасъ видѣли, что отреченіе отъ брач­ной жизни является послѣдствіемъ сознанія, что міръ во злѣ лежитъ. Въ отреченіи отъ мірскихъ благъ и утѣхъ видятъ обыкновенно насиліе надъ собою и плодъ борьбы, которой въ дѣйствитель­ности нѣтъ для настоящаго монаха. Сторонниками стараго монашества эта мнимая борьба даже воз­ведена въ принципъ. Но, повторяю, это есть лишь ошибка и великое недоразумѣніе. Подъ вліяніемъ восточныхъ религій оно вкралось въ христіанство и стало причиной многихъ печальныхъ явленій, — ошибокъ съ одной стороны и нареканій съ другой.

Въ дѣйствительности, презрѣніе къ мірскимъ благамъ есть результатъ не борьбы, а духовнаго развитія, философской мысли и эстетической утонченности. Просвѣщенный высшимъ понима­ніемъ, умъ не можетъ уже плѣняться пустыми за­бавами толпы; скучны и безцвѣтны кажутся онѣ ему. Будетъ ли слушать съ удовольствіемъ Офенбаха или салонную музыку тотъ, кто воспиталъ свой вкусъ на Бетховенѣ и Моцартѣ? Еще труд­нѣе удовлетворится тотъ, кто вдумчиво вслушался въ дивныя мелодіи нашихъ церковныхъ пѣснопѣ­ній. Удовлетворится ли картинкою «genre» тотъ, кто, глядя на Мадонны Мурильо и Рафаэля, чув­ствуетъ, что, какъ ни прекрасны эти созданія, онѣ все же еще далеки отъ красоты, которую постига­етъ онъ духовнымъ созерцаніемъ? Не говоря уже о комедіи, — но какая драма можетъ удовлетво­рить того, предъ чьимъ умственнымъ взоромъ непрестанно встаетъ міровая драма Голгоѳы?

Намъ могутъ замѣтить, что наши опредѣле­нія исключаютъ простонародье изъ избраннаго стада дѣятельнаго монашества.

Нѣтъ. Очерченный нами путь психическаго развитія монаха не есть единственный. Во всѣхъ классахъ русскаго народа есть люди, съ юныхъ лѣтъ избранные Провидѣніемъ, по своей природѣ чуждые міру и неудержимо стремящіеся къ иноче­ской жизни. Ихъ, конечно, немного. Изъ громад­наго контингента лицъ изъ народа, поступающихъ въ монастыри, только самая незначительная часть идетъ по призванію. И замѣчательно, что эти истинно монашескія натуры, попадая въ монасты­ри стараго типа, либо портятся, впадая въ гор­дость и фарисейство, либо уходятъ изъ монасты­ря, не удовлетворенныя имъ, и остальную жизнь свою проводятъ въ странничествѣ. Но въ моло­домъ монашествѣ, направленные и руководимые истинно христіанскими стремленіями, эти люди изъ народа становятся неоцѣненными дѣятелями, самоотверженно отдающими себя на служеніе страждущему человѣчеству.

Ученіе объ отреченіи отъ своей воли, т.е. о послушаніи, въ старыхъ монастыряхъ обратилось уже въ административное орудіе и способъ къ облегченію безмятежнаго властвованія надъ мно­гочисленной корпораціей, съ которой безъ этого управиться было бы невозможно.

Въ дѣйствительности, принципъ послушанія или отреченія отъ своей грѣховной воли есть пря­мая противоположность эгоизма и получаетъ глу­бокій смыслъ у всякаго, кто хоть немного, но искренно занимался самонаблюденіемъ, задумы­вался надъ внутренними движеніями души своей.

Въ заключеніе мы скажемъ тѣмъ, кто возста­етъ противъ суровыхъ монашескихъ обѣтовъ, что посвятить жизнь свою Богу для истиннаго монаха вовсе не значитъ отречься отъ самого себя. Мож­но ли сказать, что невѣста отрекается отъ себя, когда отдается возлюбленному жениху? Наобо­ротъ, тутъ-то и начинается для нея настоящая жизнь. Она не насиліе творить надъ собою. Воль­ной волею отдается она ему, потому что въ немъ для нея вся жизнь, въ немъ видитъ она всю красо­ту, всю полноту совершенства.

Вникните въ наши, исполненныя красотъ, мо­литвословія, и вы поймете, почему Церковь назы­ваетъ себя невѣстою, а Христа Женихомъ.

Защитникамъ же односторонняго аскетизма скажемъ, что нужно отбросить весь мракъ буддій­скихъ воззрѣній, вкравшихся въ наше религіозное міросозерцаніе. Христосъ сказалъ: «милости хочу, а не жертвы», а изъ Него дѣлаютъ какого-то Мо­лоха, требующаго человѣческихъ жертвъ, между тѣмъ какъ Онъ хочетъ отъ насъ только любви.

Они забываютъ, что монахъ есть прежде все­го христіанинъ и потому не можетъ во имя спасе­нія своей души считать себя освобожденнымъ отъ тѣхъ завѣтовъ Христа, которые указаны намъ, какъ единственный путь спасенія. Намъ сказано: «вѣра безъ дѣлъ мертва», и жалокъ тотъ монахъ, который способенъ забыть эти слова.

Выше мы говорили о томъ періодѣ въ жизни монашества, когда общественный строй языческа­го міра дѣлалъ всякое прямое воздѣйствіе на него невозможнымъ. Но міръ нечувственною стопою идетъ впередъ, все въ немъ должно двигаться и непремѣнно видоизмѣняться. И если въ христіан­скомъ обществѣ духъ, стремленія, цѣли должны оставаться однѣ и тѣ же, то формы, пути и спосо­бы могутъ и должны сообразоваться съ требовані­ями вѣка. Горе тѣмъ учрежденіямъ, которыя этимъ пренебрегаютъ. Самъ Господь укорялъ тѣхъ, кто не хотѣлъ уразумѣть «знаменія време­ни». Не отстаивать нужно безжизненное монаше­ство, а, напротивъ, горько о томъ сожалѣть, что въ теченіе столь долгаго времени наши монастыри застыли въ глубокомъ нравственномъ снѣ и изъ свѣтилъ міру и руководителей стали учреждені­емъ, ему чуждымъ и даже презрѣннымъ.

Но мрачный петровскій періодъ пришелъ къ концу. Другой царственный исполинъ, ставъ си­лою своей вѣры воплощеніемъ народныхъ идеаловъ, мощною рукой снова соединилъ разорван­ную цѣпь. Со скорбнаго дня его кончины много говорилось о немъ, много разъ повторялось, что онъ понялъ идею своего народа, увѣровалъ въ него и, сильный этой вѣрой, заставилъ изумлен­ную Европу смириться передъ еще столь недавно презираемой ею Россіей. Но никто не назвалъ эту народную идею, эти народные идеалы ихъ настоя­щимъ именемъ. Православною Церковью, т.е. единою истинною Церковью, воспитанъ русскій народъ. Идеалами, святыми завѣтами великихъ угодниковъ своихъ живетъ онъ. И Александръ III жилъ въ Церкви. Ея то несокрушимую силу по­чувствовали преклонившіеся предъ нимъ народы, ту силу, «юже врата адовы не одолѣютъ». Его царствованіе, пробудившее снова къ церковной жизни интеллигентныя силы Россіи, вызвало и мо­настыри на новый путь дѣятельности.

За послѣднія годы въ средѣ нашего образо­ваннаго общества, послѣ долгаго періода отрица­нія и скептицизма, въ умственномъ направленіи совершился переворотъ. Среди учащейся молоде­жи опять стали на очередь духовные интересы, во­просы религіозные и богословскіе. Направленіе религіозное, и при томъ именно церковно-право­славное, начинаетъ брать перевѣсъ. Сѣмена, нѣ­когда посѣянныя малочисленнымъ и гонимымъ кружкомъ славянофиловъ, съ Хомяковымъ во главѣ, неожиданно взошли пышной жатвой, подавшей духовную пищу тысячамъ алчущихъ исти­ны душъ и умовъ. Самъ собою возникъ и сталъ на очереди вопросъ о монашествѣ, какъ несомнѣнно крупномъ и важномъ явленіи въ церковной жизни Россіи.

Принимая извѣстныя условія и формы, доро­гія намъ, какъ завѣтъ возлюбленныхъ народомъ угодниковъ и свѣтилъ Православной Церкви, мо­нашество надѣется снова сослужить службу рус­скому народу, пробуждающемуся къ сознательной жизни и жаждущему духовнаго просвѣщенія, того истиннаго просвѣщенія, которое можетъ дать только Церковь. Цѣль современнаго лучшаго мо­нашества — служить народу, быть его наставни­комъ и руководителемъ.

Выше мы уже объяснили, что монастырскій уставъ, освященный Церковью, не только не мѣ­шаетъ дѣятельности, а напротивъ, приспособля­етъ къ труду вѣрнаго сына Церкви, воспитаннаго и руководимаго ею. Не сказалъ ли Христосъ апо­столамъ Своимъ: «Азъ взяхъ вы отъ міра» и «се посылаю васъ въ міръ»? Потому-то было такъ властно слово ихъ въ мірѣ, что «не отъ міра» были они.

Таковъ долженъ быть и преемникъ ихъ, истинный монахъ. Равнодушный къ земнымъ бла­гамъ, онъ недоступенъ корысти, этой страшной общественной гидрѣ, сдавливающей въ своихъ хо­лодныхъ объятіяхъ всякое человѣколюбивое стремленіе. Не связанный семейными обязанно­стями, пріученный монашеской дисциплиной къ суровой, воздержной жизни, монахъ всегда готовъ на подвигъ самоотверженія, который можетъ по­казаться не подъ силу мірянину. Самый дѣятель­ный изъ апостоловъ, апостолъ языковъ, сказалъ ученикамъ своимъ, созидателямъ Церкви: «непре­станно молитеся». И можетъ ли монахъ-дѣятель позабыть этотъ завѣтъ, зная, что «аще не Господь созиждетъ домъ, всуе трудишася зиждущій»? Монастырь воспиталъ въ немъ смиренное сознаніе своей немощи, вмѣстѣ съ радостной вѣрой, что, трудясь о Господѣ, становишься орудіемъ Того, Чья сила «въ немощи совершается».

Надо помнить, что Церковь есть установленіе Божественное. И если что намъ въ ея узаконені­яхъ порою кажется несообразнымъ и безсмыслен­нымъ, то убѣдимся, что вся вина тутъ въ нашемъ близорукомъ и самомнящемъ непониманіи. Въ бо­жественномъ домостроительствѣ нѣтъ произвола и нѣтъ ничего случайнаго. Всякій законъ и всякая заповѣдь суть лишь указанія прямого пути къ достиженію конечной цѣли мірозданія, — утвержде­нія на землѣ Царства Божія, т.е. полнаго воплоще­нія Божественной идеи въ видимой формѣ, создан­ной для красоты, истины и безсмертія.

    

[1] «Русь», 1894 г., № 11, Нѣсколько словъ о монастыряхъ по поводу народнаго образованія.


[2] Эти слова изображаются на парамандѣ, возлагаемомъ на монаха при постриженіи.

Comments for this post were locked by the author