pisma08 (pisma08) wrote,
pisma08
pisma08

А. С. Хомяковъ и его богословскіе взгляды.

Когда въ 1860 году, 25 сентября, въ день преп. Сергія Радонеж­скаго, въ селѣ Ивановскомъ Смоленской губерніи, скончался А. С. Хомяковъ, событіе это прошло въ Россіи почти незамѣченымъ. Его хоронили въ Москвѣ, на кладбищѣ Данилова монастыря. За гро­бомъ его шла лишь небольшая кучка людей. Нигдѣ не служили оф­фиціальныхъ панихидъ. На панихидѣ въ Вѣнской Посольской церк­ви, отслуженной по иниціативѣ братьевъ Самариныхъ, было много представителей славянъ, были католики и уніаты, но не было ни од­ного чиновника Посольства. Управляющій Посольствомъ даже за­претилъ имъ присутствовать на панихидѣ, считая ее неумѣстной де­монстраціей.

Великіе и оригинальные проповѣдники истины часто бываютъ непоняты своими современниками. Новая форма выраженія древняго ученія Церкви, новый подходъ къ обличенію ереси, новое освѣщеніе русскихъ національныхъ началъ и практическіе изъ нихъ выводы, — многимъ показались чѣмъ-то колеблющимъ основы. Пророки въ своемъ отечествѣ нерѣдко получаютъ признаніе только послѣ своей смерти.
Такова же была и судьба А. С. Хомякова.

Если въ ближайшіе дни послѣ его кончины русское общество едва замѣтило, кого оно утратило, то уже черезъ нѣсколько мѣсяцевъ имя его и его значеніе стали шире извѣстны изъ посвященнаго ему выпуска журнала «Русская Бесѣда». Въ ней былъ помѣщенъ рядъ статей его друзей и сотрудниковъ съ оцѣнкой его разнообразныхъ трудовъ и съ цѣнными біографическими данными. Въ сущности, эти статьи долгое время были почти единственнымъ источникомъ для по­слѣдующихъ его біографическихъ очерковъ. Ими широко пользовал­ся авторъ большого сочиненія о Хомяковѣ проф. Завитневичъ, [1] который, однако, далеко не исчерпалъ всѣхъ источниковъ, на что справедливо указалъ въ своей обширной критикѣ проф. прот. П. Флоренскій. [2] И, какъ ни странно, едва ли не лучшее изслѣдованіе о Хомяковѣ написано было уже послѣ Завитневича, французомъ, католическимъ аббатомъ Грасіэ. [3]
Но не напрасно Спаситель сказалъ Своимъ ученикамъ: «Вы свѣтъ міру. Не можетъ укрыться городъ, стоящій вверху горы» (Мѳ. 5, 14).

Когда начали выходить изъ печати сочиненія Хомякова (ранѣе или не пропущенныя цензурой или, для не знавшихъ его близко, не связанныя съ его именемъ, какъ не подписанныя имъ), то многіе стали понимать, что онъ былъ именно такимъ градомъ Христовымъ на верху горы, до времени скрытымъ отъ глазъ наноснымъ туманомъ предвзятыхъ понятій и формъ.

Тѣ, кто хорошо знали Хомякова и его труды, понимали, что всеобщее признаніе его значенія есть дѣло времени: И. С. Аксаковъ, вскорѣ послѣ его смерти, писалъ графинѣ Блудовой: «Мудрецъ съ младенческой простотой души, аскетъ, постоянно одаренный свя­тымъ веселіемъ души, поэтъ, философъ, пророкъ, учитель Церкви, Хомяковъ, какъ и въ порядкѣ вещей, былъ при жизни оцѣненъ очень немногими, но значеніе его будетъ рости съ каждымъ годомъ. Его слово еще звучитъ, несется черезъ современныя поколѣнія къ поко­лѣніямъ грядущимъ».

Да. Это слово съ годами пріобрѣтало все большую силу, распро­странялось все шире и шире. Теперь, черезъ полтораста лѣтъ послѣ его рожденія и 94 года послѣ его кончины, слово Хомякова звучитъ все громче и убѣдительнѣе. Его главные труды, труды богословскіе, не устарѣли, а сохраняютъ свѣжесть и силу, присущую твореніямъ, вѣщающимъ вѣчную истину.

Я не буду долго останавливаться на одной изъ причинъ, дѣ­лавшихъ слово Хомякова столь вѣскимъ. Я имѣю въ виду его эн­циклопедическія дарованія. Всѣ біографы Хомякова съ изумленіемъ останавливаются передъ его многосторонностью. Кандидатъ матема­тическихъ наукъ Московскаго Университета, историкъ и филологъ, во время поѣздки по имѣніямъ составившій напечатанный въ Из­вѣстіяхъ Академіи Наукъ сравнительный словарь болѣе тысячи сан­скритскихъ словъ, знатокъ нѣсколькихъ древнихъ и новыхъ языковъ, отличавшійся въ бояхъ кавалеристъ, механикъ-изобрѣтатель, рачи­тельный и успѣшный сельскій хозяинъ, изслѣдователь вопросовъ пра­ва и народнаго хозяйства, философъ и поэтъ, а больше всего бого­словъ и христіанинъ, Хомяковъ съ молодыхъ лѣтъ поражалъ своихъ друзей тѣмъ, что въ каждой изъ этихъ областей онъ проявлялъ се­бя не диллетантомъ, а проникалъ въ самую глубину, каждаго вопро­са, высказывая новыя и неожиданныя мысли.

Его умъ отличался невѣроятной самостоятельностью, и онъ не боялся выступать въ защиту истины противъ большинства, хотя бы и оставаясь въ видимомъ одиночествѣ.

Когда Хомяковъ появился въ московскихъ кружкахъ сороковыхъ годовъ, то не только будущіе западники, но и такіе столпы будущаго славянофильства, какъ Юрій Самаринъ и братья Кирѣевскіе, находи­лись подъ вліяніемъ модной тогда философіи Гегеля. Еще въ 1842 г., работая надъ диссертаціей о Стефанѣ Яворскомъ, Юрій Самаринъ приходилъ къ странному заключенію, что «Православіе явится тѣмъ, чѣмъ оно можетъ быть, и восторжествуетъ только тогда, когда его оправдаетъ наука, что вопросъ о Церкви зависитъ отъ вопроса фило­софскаго и что участь Церкви неразрывно связана съ участью Геге­ля». Вѣроятно, Самарину позднѣе было бы стыдно перечитывать эти строки. Я привожу ихъ только для того, чтобы показать, какое силь­ное вліяніе оказывала нехристіанская западная философія на лучшіе умы русскихъ людей, соприкоснувшихся съ иностранной мыслью и наукой.

По свидѣтельству участниковъ этихъ собраній, Хомяковъ одинъ не поддавался вліянію Гегеля. Только у него одного уже были впол­нѣ сложившіяся православныя убѣжденія. Затѣмъ убѣжденія его пе­решли къ другимъ и образовался т. н. кружокъ славянофиловъ.

Какъ у него сложились эти убѣжденія? Прежде всего надо при­писать ихъ вліянію семьи. Самъ Хомяковъ писалъ о себѣ: «Я былъ воспитанъ въ благочестивой семьѣ и никогда не стыдился строгаго соблюденія обрядовъ Церкви» (3-ье письмо къ Пальмеру). Но въ тогдашнемъ свѣтскомъ обществѣ, увлеченномъ западными вліяніями, семья Хомяковыхъ въ этомъ отношеніи была нѣкоторымъ исключе­ніемъ. Въ томъ же письмѣ Пальмеру Хомяковъ писалъ: «Не сомнѣ­вайтесь въ силѣ Православія. Хотя я еще не старъ, но помню то вре­мя, когда въ обществѣ оно было предметомъ глумленія и явнаго презрѣнія». Онъ говорилъ, что строгое соблюденіе церковныхъ уста­вовъ навлекало на него «то названіе лицемѣра, то подозрѣніе въ тай­ной приверженности къ Латинской Церкви; въ то время никто не допускалъ соединенія Православныхъ убѣжденій съ просвѣщеніемъ» (тамъ-же).

Хомяковъ очень рано почувствовалъ, что принадлежитъ въ об­ществѣ къ исповѣдническому меньшинству. Когда въ 1815 г. семья Хомяковыхъ должна была пріѣхать въ Петербургъ, потому что ихъ Московскій домъ сгорѣлъ, то новое мѣсто произвело на мальчиковъ Хомяковыхъ (Алексѣя и его старшаго брата Ѳеодора) странное впечатлѣніе. Имъ показалось, что ихъ привезли въ языческій городъ, гдѣ ихъ будутъ заставлять перемѣнять вѣру, и они рѣшили между со­бою, что не согласятся на это, что бы имъ ни угрожало.

Простой вѣрующій народъ былъ духовно ближе Хомяковымъ, чѣмъ проникнутая западной культурой аристократія. Тамъ религіозность въ то время господствовала въ духѣ интерконфессіональнаго Священнаго Союза. Не могла Хомякову помочь въ уясненіи его православнаго міровоззрѣнія и наша богословская наука того вре­мени.

Православіе блюлось вѣрующимъ, но чуждымъ научной форму­лировки своей вѣры народомъ, въ монастыряхъ съ учениками Паисія Величковскаго, въ Саровской Пустыни, однимъ словомъ, тамъ, гдѣ истинамъ вѣры научались не въ богословской школѣ, а въ твореніяхъ св. Отцовъ и въ православномъ бытѣ.

Надо полагать, что если молодой Хомяковъ полюбилъ этотъ бытъ и пріобрѣлъ свои православныя воззрѣнія изъ пріобщенія къ жизни Церкви, то этимъ онъ болѣе всего обязанъ своей матери, Ма­ріи Алексѣевнѣ, рожденной Кирѣевской. Отецъ его врядъ ли могъ имѣть на него такое вліяніе. Онъ былъ человѣкъ образованный и начитанный, но не лишенный легкомыслія и, въ частности, увлекав­шійся азартной карточной игрой. Руководство ходомъ семейной жизни было въ рукахъ Маріи Алексѣевны, совмѣщавшей глубокія православныя воззрѣнія съ твердымъ и властнымъ характеромъ. Упо­мяну, между прочимъ, что она была большой почитательницей преп. Серафима Саровскаго. Самъ Хомяковъ писалъ Пальмеру, что матери онъ обязанъ и своимъ направленіемъ и неуклонностью въ этомъ на­правленіи.

Мнѣ невозможно сейчасъ дать сколько-нибудь полный біографи­ческій очеркъ Хомякова. Внѣшне біографія его, впрочемъ, не содер­житъ особенно замѣчательныхъ событій. Однако, всетаки надо кратко ея коснуться.
Закончивъ образованіе въ Москвѣ со званіемъ кандидата матема­тическихъ наукъ, Хомяковъ поступилъ въ кирасирскій полкъ, сто­явшій на югѣ, но скоро перешелъ въ Петербургъ, въ Конную Гвар­дію. Онъ находился тамъ передъ самымъ декабрьскимъ бунтомъ, ни въ какой мѣрѣ не раздѣляя взглядовъ декабристовъ, съ которыми, конечно, встрѣчался и не мало спорилъ. Въ декабрѣ 1825 г. онъ нахо­дился въ Парижѣ, а о бунтѣ получилъ подробное и правдивое пись­мо отъ своего отца. Въ Петербургѣ, въ свободное отъ службы время, Хомяковъ занимался расширеніемъ своихъ знаній, посѣщая библі­отеки, музеи и разные кружки.

Петербургская жизнь и даже париж­ская нисколько не отразились на его православномъ бытѣ. Гдѣ бы онъ ни находился, онъ строго соблюдалъ всѣ церковные посты. Про­ведя два года въ поѣздкѣ по разнымъ странамъ, Хомяковъ въ 1827 г. вернулся въ Петербургъ, гдѣ былъ постояннымъ участникомъ со­браній у Одоевскаго и Карамзиной, защищая православные русскіе взгляды отъ западниковъ. Когда началась война съ Турціей, онъ въ 1828 г,
постудилъ въ Бѣлорусскій гусарскій полкъ и отличился въ бояхъ. Послѣ окончанія войны Хомяковъ вышелъ въ отставку и про­живалъ частью въ имѣніяхъ, частью въ Москвѣ.

32-хъ лѣтъ отъ роду Хомяковъ женился на Екатеринѣ Мих. Язы­ковой, сестрѣ поэта. Шестнадцать лѣтъ жизни съ нею были самыми счастливыми для Хомякова. Ея кончина его глубоко поразила. Когда Хомяковъ писалъ о бракѣ, что для «мужа его подруга не просто одна изъ женщинъ, но жена, ея сожитель не просто одинъ изъ мужчинъ, но мужъ» и что «для нихъ обоихъ остальной родъ человѣческій не имѣетъ пола», [4] то онъ говорилъ какъ бы изъ опыта своего собствен­наго подлинно-христіанскаго брака. Этому браку у него предшест­вовала чистая жизнь дѣвственника, беречь которую учила его его мать. Когда Хомяковъ былъ юношей, она однажды призвала его и его брата Ѳеодора, говорила имъ о важности соблюденія седьмой заповѣди, такъ легко нарушавшейся въ ихъ обществѣ мужчинами, и сказала имъ, что проклянетъ ихъ, если они впадутъ въ грѣхъ любо­дѣянія.

Кончина жены, Екатерины Михайловны, послужила поводомъ для замѣчательнаго разговора Ал. Степ, съ Самаринымъ, долго оста­вавшагося незамѣченнымъ его біографами. Я не буду приводить его цѣликомъ, но только хочу сказать, что въ немъ Хомяковъ говорилъ о двухъ случаяхъ своего молитвеннаго опыта, когда Господь посылалъ ему сначала достиженіе какой-то особой духовной высоты, а затѣмъ низводилъ его внизъ, давая ему видѣть всѣ свои грѣхи. Хомяковъ ни­кого не посвящалъ въ свою внутреннюю жизнь и пріоткрылъ ее толь­ко въ этотъ разъ Юрію Самарину. Онъ ревниво оберегалъ сокровище своихъ молитвенныхъ подвиговъ. Тотъ же Самаринъ разсказываетъ, какъ ночуя съ Хомяковымъ въ одной комнатѣ, онъ былъ неволь­нымъ свидѣтелемъ его ночной молитвы до утра, которая, какъ ска­залъ ему человѣкъ, всюду его сопровождавшій, повторялась почти каждую ночь. По словамъ Бартенева эта ночная молитва однажды спасла Хомяковскую усадьбу отъ ограбленія. Воры не рѣшались проникнуть въ домъ, ибо въ одной комнатѣ горѣла свѣча. Они видѣ­ли въ окно, что кто-то стоитъ на молитвѣ, и молитва этого человѣка, т.е. Хомякова, продолжалась до утра, когда воры были схвачены проснувшимися слугами.

Разсказывая о ночной молитвѣ и слезахъ Хомякова, Самаринъ замѣчаетъ: «На другой день онъ вышелъ къ намъ веселый, бодрый, съ обычнымъ добродушнымъ своимъ смѣхомъ».

Веселость, добродушный смѣхъ надъ самимъ собою, желаніе видѣть то доброе, что есть въ каждомъ человѣкѣ, высокое пониманіе человѣческаго достоинства и подлинной свободы, пріобрѣтаемой познаніемъ истины, — привлекали къ Хомякову сердца людей. Онъ не былъ отвлеченнымъ мыслителемъ, и его проповѣдь любви, какъ ос­новы Христіанства и Церкви, не была только интеллектуальной и теоретической, но была проявленіемъ его внутренняго содержанія. Изъ заповѣди любви вытекали и историческія воззрѣнія Хомякова и его соціальныя и государственныя убѣжденія, его хлопоты объ освобожденіи крестьянъ и его мѣропріятія по переведенію своихъ крестьянъ на оброкъ, т.е. фактическое ихъ освобожденіе задолго до изданія манифеста Императора Александра II.

Хомяковъ живо чувствовалъ, что принадлежа къ Церкви, онъ принадлежитъ къ Тѣлу Христову, къ роду избранному, выдѣленному изъ остального человѣчества, къ особому благодатному организму. Онъ ничѣмъ такъ не дорожилъ, какъ своей принадлежностью къ этому тѣлу, и больше всего боялся въ чемъ бы то ни было, въ ученіи или жизни, отдѣлиться отъ Церкви. Онъ часто упрекалъ себя въ лѣ­ни, но на самомъ дѣлѣ былъ натурой дѣятельной, стремившейся пре­творять слово въ дѣло. И мысль его была одновременно и смѣлой и смиренной.

Смѣлой потому что у него была непоколебимая вѣра въ силу истины. Смиренной потому, что онъ зналъ, что истина эта принадле­житъ не ему, что она не есть домыслъ его глубокаго ума и блестящаго таланта, а принадлежитъ Церкви. Онъ зналъ и исповѣдовалъ, что она открыта ему Богомъ въ Церкви въ мѣру его пріобщенія къ ея благодатной жизни. И проповѣдуя истину Св. Церкви, Хомяковъ искалъ ее не столько въ сочиненіяхъ ученыхъ богослововъ того вре­мени, сколько въ первоисточникахъ: въ Словѣ Божіемъ, непосред­ственно въ ученіи Свв. Отцовъ, въ преданіи церкви, въ ея богослуже­ніи и молитвѣ.

Совершенно особый даръ синтеза, проникновеніе въ самую глу­бину всякаго вопроса и широта ума и образованія дали возможность Хомякову оригинально, по новому подойти къ ряду вопросовъ. Въ существующемъ раздѣленіи между Востокомъ и Западомъ онъ уви­дѣлъ то, чего до него не замѣчали православные полемисты. До него полемика съ Католичествомъ и Протестантствомъ шла на почвѣ только ихъ собственныхъ понятій. Хомяковъ оторвался отъ этого уровня, онъ показалъ ихъ заблужденія, какъ они виднѣются сверху, изъ лона Единой Святой, Соборной и Апостольской Церкви.

Хомяковъ показалъ, что, какъ въ Католичествѣ, такъ и въ Протестантствѣ лежитъ въ основѣ одинъ и тотъ же грѣхъ противъ любви и единства. Отдѣленіе Рима произошло на почвѣ мѣстной гордости. Но частное мнѣніе, безразлично личное или областное, присвоившее себѣ въ области Вселенской Церкви право на самостоятельное рѣше­ніе догматическаго вопроса, заключало въ себѣ постановку и узако­неніе Протестантства, т.е. «свободы изслѣдованія, оторванной отъ живого преданія о единствѣ, основанномъ на взаимной любви (Т. II, стр. 50).

Очень ярко обрисовываетъ Хомяковъ и отдѣленіе Запада отъ Православнаго Востока и плоды этого отдѣленія. Онъ высказываетъ горькія для Запада истины, онъ ставитъ вопросы прямо и остро. Но за этой остротой и иногда даже ироніей, виднѣется любовь къ отдѣ­лившимся и искренняя скорбь о томъ, что они поддались заблужде­ніямъ. Поэтому его брошюры и соглашались печатать издательства, принадлежавшія лицамъ Западныхъ исповѣданій. Протестантскіе из­датели выражали уваженіе къ православному автору за честность его мысли въ полемикѣ съ ихъ ученіемъ.

Дѣйствительно, критика Западныхъ началъ у Хомякова отнюдь не была односторонней или продиктованной недоброжелательно­стью. Напротивъ, сила его полемики съ Западными богословами въ значительной степени опредѣлялась именно тѣмъ, что онъ отдавалъ должное тому доброму, что еще сохранялось у Западныхъ народовъ. Доброжелательность и справедливость придаютъ особую силу Хомяковской критикѣ.

Хомяковъ хорошо зналъ исторію и жизнь Запада и, по чуткости своей ко всякой правдѣ, ясно видѣлъ, что Православіе, нѣкогда быв­шее достояніемъ и Западнаго міра, оставило въ немъ не мало своихъ благодатныхъ слѣдовъ. Православіе когда то процвѣтало тамъ, и въ этомъ смыслѣ Хомяковъ назвалъ Западъ, въ своемъ стихотвореній «Мечта», страной святыхъ чудесъ. Давая Западу такое названіе, Хо­мяковъ отмѣтилъ, что чудеса эти относятся къ далекому прошлому, а теперь:

«Свѣтила прежнія блѣднѣютъ, догорая,
И звѣзды лучшія срываются съ небесъ.»

Наблюдая борьбу между Католичествомъ и Протестантизмомъ, Хомяковъ находилъ ихъ обоихъ сильными въ нападеніи другъ на друга и слабыми въ защитѣ и полагалъ, что въ результатѣ — поле битвы останется за невѣріемъ.

Первопричину отдѣленія Рима Хомяковъ, какъ я сказалъ, ви­дитъ въ искушеніи гордости, вслѣдствіе наслѣдія и сохранившагося вліянія вѣковъ языческой Имперіи. Римская гордость и юридическое мышленіе не могли ужиться въ царствѣ любви и смиренія, на кото­рыхъ зиждется внутреннее единство Церкви. Въ Римѣ «единый, жи­вой законъ единенія въ Богѣ вытѣсненъ былъ частными законами, носящими на себѣ отпечатокъ утилитаризма и юридическихъ отно­шеній» (Т. II, стр. 52). Право рѣшенія или, точнѣе, вынесенія опре­дѣленій по догматическимъ вопросамъ, принадлежащее всей Вселен­ской Церкви, было перенесено Римомъ на одну его область. «Моно­полія боговдохновенности» была пріурочена къ одному престолу, древнѣйшему изъ всѣхъ на Западѣ и наиболѣе чтимому во вселенной. Авторитетъ Папы, заступившій мѣсто Вселенской непогрѣши­мости, былъ авторитетъ внѣшній» (Т. II, стр. 51).

Хомяковъ очень настойчиво говорилъ о томъ, что Церковь, какъ ее исповѣдуетъ Православіе, не можетъ быть названа авторитетомъ. Авторитетъ есть нѣчто для насъ внѣшнее. Церковь же для христіани­на не авторитетъ, а истина «и въ то же время жизнь христіанина, внутренняя жизнь его» (тамъ-же). Христіанинъ вѣруетъ такъ, какъ учитъ Церковь не потому только, что онъ довѣряетъ ея представи­телямъ, а потому что онъ самъ живетъ этой жизнью. Ересь появляет­ся, когда человѣкъ отдѣляется отъ этой жизни или хочетъ направить ее по своему усмотрѣнію.

Вѣра, по Хомякову, «не есть актъ одной познавательной способ­ности, отрѣшенной отъ другихъ, но актъ всѣхъ силъ разума, охвачен­наго и плѣненнаго до послѣдней его глубины живою истиною откро­веннаго факта. Вѣра не только мыслится и чувствуется, но, т. ск., и мыслится и чувствуется вмѣстѣ, словомъ, — она не одно познаніе, но познаніе и жизнь» (Т. II, стр. 61). Поэтому «процессъ изслѣдованія въ примѣненіи его къ вопросамъ вѣры, отъ нея же заимствуетъ су­щественное ея свойство и всецѣло отличается отъ изслѣдованія въ обычномъ значеніи этого слова» (тамъ-же). «Исходное начало тако­го изслѣдованія — въ смиренномъ признаніи собственной немощи. Иначе, говоритъ Хомяковъ, быть не можетъ, ибо тѣнь грѣха содер­житъ уже въ себѣ возможность заблужденія, а возможность перехо­дитъ въ неизбѣжность, когда человѣкъ безусловно довѣряется соб­ственнымъ своимъ силамъ или дарамъ благодати, лично ему ниспо­сланнымъ» (тамъ-же, стр. 62). Истина лишь тамъ, «гдѣ безпорная святость, т.е. въ цѣлости воселенской Церкви, которая есть проявле­ніе Духа Божіяго въ человѣчествѣ» (тамъ-же, стр. 63).

Когда Хомяковъ говоритъ о «цѣлости Вселенской Церкви», онъ имѣетъ въ виду не совокупность вѣрующихъ, живущихъ, въ данный періодъ на землѣ, а подлинно всю Церковь, какъ Тѣло Христово, возглавленное Самимъ Христомъ и обнимающее всѣхъ отъ вѣка прі­общенныхъ къ нему. Это упускали изъ виду нѣкоторые православ­ные критики Хомякова, которымъ казалось, что когда онъ говоритъ о согласіи всей Церкви, необходимомъ для признанія какого-либо ученія догматомъ, то онъ подразумѣвалъ согласіе Соборовъ изъ жи­вущихъ на землѣ христіанъ. Если въ отдѣльныхъ случаяхъ его выра­женія могли дать поводъ для такого пониманія, то только будучи вырваны изъ его сочиненій внѣ связи со всей его стройной концеп­ціей Церкви.

Единеніе и единомысліе со всею Церковью въ указанномъ выше широкомъ смыслѣ невозможно достигнуть однимъ разумомъ. Чело­вѣкъ неизбѣжно отдѣляется отъ этого тѣла Церкви, когда полагается на разумъ. Тогда онъ впадаетъ въ раціонализмъ, который Хомяковъ находитъ какъ у Рима, такъ и у Протестантизма. Римлянинъ при­своилъ раціонализму областного мнѣнія права, принадлежащія толь­ко вдохновенію Вселенской Церкви, а Протестантъ-реформатъ поста­вилъ независимость личнаго мнѣнія выше святости вселенской вѣры.

Значеніе отдѣленія Рима и послѣдующихъ протестантскихъ раз­дѣленій Хомяковъ видитъ въ томъ, что появилась ересь противъ сама­го догмата о Церкви. Предшествующія заблужденія были однѣ бо­лѣе, другія менѣе преступныя. Но это были заблужденія личныя, не посягавшія на догматъ Церковной вселенскости. «Романтизмъ пер­вый создалъ ересь новаго рода, ересь противъ догмата о существѣ Церкви, противъ ея вѣры въ самое себя. Реформа была только про­долженіемъ той же ереси, подъ другимъ именемъ» (т. II, стр. 66).

Хомяковъ очень ярко говоритъ о безпочвенности Протестантиз­ма и неизбѣжности его дробленія. Онъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, выноситъ строгій приговоръ моднымъ теперь попыткамъ объединенія Церквей безъ достиженія единомыслія. «Предположимъ, говоритъ Хомяковъ, что надежда протестантскихъ учителей исполнилась: предположимъ, что ихъ ученые и богословы различныхъ обществъ, соединившись между собою, успѣли, не говорю — образовать союзъ (это было бы недостойно истинныхъ христіанъ), но найти въ себѣ самихъ начало единства, общее исповѣданіе вѣры, съуженной до наименьшаго раз­мѣра (минимумъ). Спрашиваю: для кого по совѣсти, могло бы быть обязательно вѣрованіе, установленное такимъ собраніемъ? Нѣсколь­ко сотенъ съѣхавшихся ученыхъ между собою согласны: но вѣдь ты­сячи отсутствующихъ ученыхъ не раздѣляютъ ихъ мнѣнія. Гдѣ же Церковь? Образовалась новая секта -— вотъ и все» (т. II, стр. 200-201). Тому, кто слѣдитъ за объединительными попытками Проте­стантскаго міра, видно, насколько правильно было предвидѣніе Хо­мякова. Онъ ошибся только въ одномъ: онъ не предполагалъ даже возможности приглашенія Православной Церкви къ участію въ та­комъ движеніи, глубоко противномъ самому ея существу, какъ еди­ной хранительницы Истины. Къ сожалѣнію, цѣлый рядъ представи­телей Православной Церкви, точнѣе Помѣстныхъ Церквей, входятъ въ такое протестантское по существу движеніе. Справедливость тре­буетъ, чтобы мы отмѣтили, что эти представители не разъ указыва­ли на то, что Православная Церковь уже обладаетъ истиной и не нуждается въ поискахъ ея. Но, наравнѣ съ такими заявленіями, са­мое участіе ихъ въ т. н. Экуменическомъ Движеніи остается дву­смысленнымъ и бываетъ на практикѣ иногда связано съ участіемъ въ демонстраціяхъ чисто протестантскаго, интерконфессіональнаго ха­рактера. Принадлежность православныхъ къ экуменическому движе­нію въ качествѣ рядовыхъ членовъ часто пріобрѣтаетъ привкусъ интерконфессіонализма, особенно въ глазахъ тѣхъ, кто не можетъ услѣ­дить за всѣми оффиціальными оговорками и объясненіями.

Хомяковъ былъ правъ, когда говорилъ, что старыя ереси, осуж­денныя Вселенскими Соборами, изжиты въ конецъ. Теперь христо-логическія ереси, ложное ученіе о Духѣ Святомъ или иконоборчест­во не представляютъ прямой опасности для Православія. Онѣ мо­гутъ совратить отдѣльныхъ людей, но не могутъ создать въ нѣдрахъ самой Церкви движенія подъ личиной Православія, какъ это было въ древности. Тѣ соблазны, какія окружаютъ насъ теперь, относят­ся преимущественно къ ложному ученію о Церкви. Соблазны эти обозначились уже при Хомяковѣ. Онъ далъ ихъ глубокій анализъ и ярко, талантливо и убѣдительно далъ на нихъ православный отвѣтъ. Онъ вообще въ значительной степени разбудилъ русскую богослов­скую мысль. Проф. прот. Флоренскій справедливо отмѣчаетъ, что все, что есть выдающагося въ русской богословской мысли послѣднихъ десятилѣтій, было такъ или иначе связано съ Хомяковымъ. Къ сожа­лѣнію, именемъ его пользовались иногда и писатели чуждаго ему по существу направленія. Легко, однако, показать, насколько далеки отъ него такіе писатели, какъ Булгаковъ или Бердяевъ. Подлинны­ми послѣдователями его богословія въ Россіи были Митрополитъ Ан­тоній и его школа и особенно Архіепископъ Иларіонъ, который въ своей замѣчательной диссертаціи, вышедшей въ 1912 г., «Очерки изъ Исторіи Догмата о Церкви» [5] далъ исчерпывающее научное обоснованіе тому же ученію, какое проповѣдовалъ Хомяковъ, кото­раго онъ очень высоко чтилъ.

Изъ богословской концепціи Хомякова вытекали и его взгляды на исторію и на значеніе Православной Руси. Не касаясь его суж­деній объ исторіи болѣе раннихъ эпохъ, отмѣчу, что онъ придавалъ большое значеніе вліянію на судьбы культуры и исторіи Запада раз­судочнаго характера римлянъ, бравшей у нихъ верхъ надъ внутрен­нею сущностью вещей. Формальность и раціонализмъ были преобла­дающими началами въ Римскомъ образованіи. Хомяковъ замѣчалъ, что въ то время, какъ западныя ереси преимущественно обращаются къ вопросамъ о правахъ человѣческой воли и правахъ самого человѣ­ка въ отношеніи къ Божеству, восточныя ереси больше обраща­ются къ сущности Бога и человѣка. Пока Западный міръ былъ въ единеніи съ Единой Церковью, эти разные характеры какъ бы допол­няли другъ друга. Послѣ раздѣленія раціонализмъ и формализмъ Рима стали приносить свои печальные плоды.

Напротивъ, характеръ славянъ и особенно Русскаго народа Хомяковъ находилъ болѣе другихъ воспріимчивымъ къ принятію и воплощенію въ жизни подлиннаго Православія. На этомъ убѣж­деніи зиждилось его т.н. славянофильство и вѣра въ Россію. Но отсюда онъ выводилъ и особую отвѣтственность Россіи и Русскаго на­рода передъ Богомъ и исторіей человѣчества.

Нѣкоторые послѣдователи Хомякова, увлекшись позднѣе откры­той имъ для нихъ картиной высоты православныхъ началъ русской жизни, иногда впадали въ нѣкоторый своеобразный хиліазмъ. Его можно замѣтить даже у Достоевскаго.

Но самъ Хомяковъ былъ слишкомъ трезвъ духомъ и разумомъ, чтобы поддаться такимъ настроеніямъ.
Если говорятъ, что слабость Побѣдоносцева, при всемъ его выдающемся умѣ и талантѣ, заключалась въ его пессимизмѣ и чувствѣ обреченности, то у Хомякова, напротивъ, царствовалъ духъ бодрости и оптимизма, несмотря на то, что онъ ясно видѣлъ окружавшее его зло. Какъ и Достоевскій, онъ вѣрилъ въ Русскій народъ, вѣрилъ въ силу русской національной идеи. Онъ вѣрилъ и въ возможность тор­жества этой идеи въ мірѣ. Но онъ вѣрилъ именно въ возможность этой побѣды, если Русскій народъ принесетъ плоды покаянія въ сво­ихъ грѣхахъ, но не утверждалъ ея неизбѣжность.

Вотъ почему съ такой силой произносилъ онъ обличеніе рус­скихъ историческихъ народныхъ грѣховъ и замѣтно ободрился, ког­да во время неудачъ Крымской войны увидѣлъ въ русскомъ обществѣ признаки покаянія.

Онъ выражалъ тогда вѣру въ то, что Россія высоко станетъ пе­редъ міромъ въ сіяніи новомъ и святомъ, но это «не въ пьянствѣ по­хвальбы безумной, не въ пьянствѣ гордости земной», а «сурово со­вѣсть допросивъ» и «исцѣливъ болѣзнь порока сознаньемъ, скорбью и стыдомъ» (Стих. «Раскаявшейся Россіи»).
Для Россіи, также, какъ и для себя самого и для всякаго христі­анина Хомяковъ больше всего боялся гордости, способной примѣши­ваться ко всякому нашему доброму дѣлу и движенію сердца. Такую трезвость онъ воспитывалъ въ себѣ и проповѣдовалъ другимъ. «Все творитъ благодать, говоритъ онъ. Покоряешься ли ей, въ тебѣ совер­шается Господь и совершаетъ тебя; но не гордись своею покор­ностью, ибо и покорность твоя отъ благодати» (Церковь Одна, § 10).

Хомяковъ замѣчателенъ былъ тѣмъ, что онъ, можетъ быть, пер­вый изъ русскихъ ясно созналъ свою отвѣтственность передъ осталь­нымъ міромъ и во всеоружіи западной образованности по новому сталъ проповѣдовать Европѣ истину Православной Церкви.

Эта проповѣдь Хомякова есть какъ бы завѣтъ и укоризна всѣмъ намъ, живущимъ нынѣ среди народовъ Запада. Мы должны были бы передъ ними исповѣдать истину своей вѣры, и сильнымъ словомъ, и, еще болѣе, христіанской и православной жизнью. И если бы Хо­мяковъ былъ нынѣ среди насъ, то не сказалъ ли бы онъ намъ самое горькое слово укоризны и скорби при видѣ нашихъ раздѣленій и отступленій?

Хомяковъ горѣлъ ревностью о вѣрѣ. Онъ не могъ молча и равно­душно слушать что-либо исполненное лжи и заблужденія. При этомъ онъ никогда не сомнѣвался въ силѣ истины, хотя бы ложь и каза­лась внѣшне такой же непобѣдимой, какъ то было съ Голіаѳомъ ря­домъ съ Давидомъ.

На могилѣ Хомякова была начертана надпись: «Блажени ал­чущіе и жаждущіе правды». Онъ дѣйствительно всю жизнь алкалъ и жаждалъ правды и служилъ ей. Обильно питаясь ею въ своемъ благо­датномъ единеніи съ Церковью, онъ горѣлъ желаніемъ преподать эту пищу и всѣмъ другимъ. Вѣримъ, что Господь даровалъ ему обѣто­ванное алчущимъ и жаждущимъ правды вѣчное блаженство!

Прот. Г. Граббе.
«Православный Путь», 1954.



[1] В. В. Завитневичъ. Алексѣй Степановичъ Хомяковъ. Кіевъ. Т. I, 1902. Т. II, 1902. Т. III, 1913.
[2] Богословскій Вѣстникъ 1916 г. №№ 7-8
[3] A. Gracieux, A. Khomiakov et le Mouvement Slavophile. Paris 1939.
[4] Т. II, стр. 138. Эта и послѣдующія цитаты изъ ІІ-го тома (богословскія сочиненія) сдѣланы по изд. 5-му, Москва 1907.
[5] Трудъ этотъ написанъ до принятія авторомъ монашества и обозначенъ его свѣтскимъ именемъ — Владиміръ Троицкій.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Comments for this post were disabled by the author